Танцы с вендиго

Карбун, раздражительно фыркая и тряся спутанной от хлёсткого ветра гривой, с трудом переступал через плотные сугробы. Голые осины стонали под ношей остроносых сосулек, облепивших их ветви. Из чёрного бора доносился, пугая вороньё, голодный вой. Ноздри обжигало холодом - кожа, казалось, покрывалась шершавой кровоточащей коркой от одного прикосновения тяжёлого морозного воздуха. Зима наступала на баварские земли с нетерпеливой яростью молодого маршала, жадного до лакомой победы и потому не слишком разборчивого в средствах. Под пологом старых ветвистых елей промелькнул человеческий силуэт. Гавиер потянула поводья. Карбун осторожно свернул с узкой тропы, пошатываясь от усталости, добрёл до высоких снежных холмов, покрытых жёстким толстым настом, опустился на колени. Под сапожными каблуками захрустел сизый слоистый лёд. Отблески света плясали на его поверхности данс-макабр, мелодией которого был яростный свист ветра. Гавиер сжала фонарь в руке, вскарабкалась по отлогому скату сугроба, подняла колючую лапу дерева. Под слипшимися от льда еловыми иглами скрывалась голова покойницы - остролицей и тощей от голода, раньше стужи собравшего дань с этих земель. Её впалые щёки посинели от холода, ресницы заиндевели, бледные тонкие губы слились с лицом. Гавиер разочарованно вздохнула, отпуская ветку и повязывая на неё красную ленту из наплечной сумки. - Снова местная? - донеслось сквозь цокот копыт Роксоланы. - Снова, Понти. Третья за сегодня, - вздохнула Гавиер. - Совсем девчонка - ей четырнадцать от силы. Заберём на обратной дороге, если лошади выдержат. Та задумчиво пожала плечами. - Лучше возвращаться к Мерандорфу поскорее. Что делать будем, если в метель попадём или звери задерут? Гавиер прикусила треснувшую губу. До шубировальника путь и правда был неблизким, а гайстфрау с полузаряжённым штифтом и медик с коротким мушкетоном с трудом отбились бы и от волчьей стаи, и от “солдат удачи” на большой дороге. Но повернуть на полпути? Вернуться ни с чем после того, как отряд единогласно дал звание старшей? Обречь живых - очень хотелось бы в это верить! - коллег на холодную, голодную и жуткую ночь в лесу? Гавиер упрямо вскочила в седло и намотала длинные, успевшие стереться тут и там поводья на запястье. - Я найду Катиш, Люси и Лесси. Обязательно. Сегодня. Пошёл, миленький! - поддала она шенкеля Карбуну. - Ну ладно, - вздохнула Понти, нехотя погоняя свою белую в серых яблоках иноходицу. Карбун похлопал хвостом по замерзшему крупу и пустился было рысью, но надолго его не хватило: по просеке он пробирался уже мерным, немного сонным шагом. Роксолана легко догнала его, хоть и была гружена докторским чемоданчиком и железной “ясенкой” с анализами. - Фифи, я вот о чём, - выдохнула Понти белый пар прямо в ухо Гавиер, - с нижнепериодными не успеем. Связать, прицепить, дотащить - до ночи провозимся. Я бы бросила - трое большой статистической погоды не сделают. - У них были семьи. Возможно, родные захотят их похоронить, как твой дядя своего сына-коммуниста. Помнишь, как голосила женщина из харчевни, когда наш лагерный тиф задел её сынишку? - Семьи? У этих? Ну ты сравнила, конечно! Да они ещё обрадуются, что по зиме рыть могилу не придётся! - усмешка в голосе Понти мешалась с высокомерным презрением. - Дядя всё полковничье правление за Ставрика пороги канцелярий обивал, хоть и не разделял его убеждений. А эти… Они же детей в семь лет поденщиками отсылают, женятся на тех, кто больше мотков ниток спрядёт, простыни с кровью на заборы вешают да на казни глазеют. Пожалеют день-другой, что дрова рубить да рубахи штопать некому, и новых заведут. Нет, исключения, конечно, бывают, посмотреть хоть на Берту. Но основа всё же - выжить в этих скотских условиях, пусть и таким взаимным паразитизмом, смешанным с садизмом. Вот и атрофируют себе любые чувства, кроме голода да, может, боли от кнута. О каких нормальных отношениях здесь может идти речь? Причём был бы кто в этом виноват - так нет же, эти условия местные дурищи сами себе и устроили! Выясняют, как правильно креститься да чья империя священнее! Вспарыванием кишок солдатам и сожжением ведьм, пока у них на полях зерно гниет. А ты с ними… - Вы выясняли, какие книжки правильно читать и чья империя поставит вам лучшие самолёты, - огрызнулась Гавиер. - Сажали студентов за неправильное мнение в тюрьмы и расстреливали отличившихся журналистов у стенки. О каких нормальных отношениях у вас могла идти речь? Махровый цинизм можно было простить - рано или поздно он впивался в сердце каждой гайстфрау, пускал в нем корни, разрывал плоть, лакомо слизывая с ослабевших от бессонницы и усталости мышц соленые соки. Но от высокомерия к нижнепериодным мутило невыносимо, почти до физической боли - как будто само нутро пыталось исторгнуть его чёрную, бессмысленную ненависть. “Мы знаем, почему они воевали из-за высокопарной мишуры - хотя всё равно страдали, чувствуя, как отдаляются от Бога. Мы знаем, почему они отсылали детей на тяжёлые работы - хотя всё равно любили их. Мы знаем, почему они доносили на соседок-”ведьм”, предавали родные земли, отрекались от веры, изменяли жёнам и мужьям, крали с прилавка последний хлеб - хотя всё равно возвращались к человеческому, слишком человеческому, когда появлялась такая возможность. С какой стати тогда мы считаем себя лучше, моральнее, гуманнее? Неужели на основании того, что пожили в мире с дешёвыми антибиотиками и Женевскими конвенциями?”. - Хочешь сказать, мы ничем не отличаемся от местных? Знаешь, наши полковники тоже не были белыми и пушистыми, только при них никто не сжигал города и не вливал в глотку пленным “шведское питьё”. - Хочу сказать, - ослабила Гавиер поводья, - что ненависть порождает ненависть. И, если не хочется обнаружить себя с палашом или шпагой в горле, лучше относиться к местным по-человечески. - По-человечески к тому, кто на тебя с палашом? - прикусила Понти губу, вскидывая пушистую чёрную бровь. - Странная ты, Фифи. Они же… - Гайстфрау старшая! Гайстфрау старшая! - раздалось сзади. Гавиер предупредительно цыкнула на Понти, щёлкнула зарядом штифта и медленно, настороженно развернула Карбуна. Фонарь осветил хрупкую женскую фигурку в короткой куртке и широкой чёрной юбке, тут и там облепленной снегом. Светлые волосы выбивались из-под тонкого чепца, неплотно прилегавшего к веснушчатому лбу. Серые глаза блестели от страха и слёз, застывших на впалых щеках тонким сизым инеем. - Кат.. Гайстфрау Голландер? - деланно нахмурилась Гавиер, но голос, полный спокойной радости, выдавал её. - Не буду спрашивать, как вы здесь оказались - в лагере разберёмся. Лошадь при вас? За деревьями послышался бодрый хруст, изредка прерываемый довольным фырканьем. Гавиер облегченно вздохнула и по-доброму погладила Карбуна по лохматой потной шее. “Ну и шкодных же лошадей нам дали: одна чуть что в свечку вскакивает, другой ёлками до колик обжирается. А впрочем, какой резон Тилли трястись за нас? Мы ведь не воюем, не приносим еды - только вопросы дурацкие задаём и записи странные ведём. Раньше хотя бы вылечить кого-то могли или муки раненых облегчали, да только из врачей после тифа одна Понти осталась. Ещё и морфин весь вышел, а центр молчит, как Лиссабон-1531”. - Ну слава богу. Направляйтесь с доктором к восточной окраине - там внешний патруль. И девочку под лентой прихватите: вдвоём точно дотащите. - Н-но… как же Люси и Лесси? - ресницы Катиш задрожали. - Неужели мы… я… это я во всём виновата! - Разумеется, виновата, - хмыкнула Понти. - Вам сказали в лес не соваться. А вы, дурёхи… - Тихо! - рявкнула было Гавиер, но было поздно: Катиш в истерике рухнула на утоптанную копытами наледь. От душераздирающего воя душевной боли за бором оживилось, ринувшись в густеющую тьму сумерек, угрюмое вороньё. Ночная птица в чёрном дупле полусгнившего дуба настороженно смолкла и теперь лишь сверкала жёлтыми и круглыми, точно чайные блюдца-легатский подарок в шкафу сестры-директрисы, глазами. Карбун, испугавшись, тряхнул головой и протяжно заржал. Роксолана, вторя ему, встала на дыбы. Докторский чемоданчик полетел в сугроб. Понти раздражённо пришпорила иноходицу - та вовсе потеряла голову и пустилась в дикую пляску на двух ногах, словно циркачка. Гавиер отбросила в сторону хлыстик, приподнялась в стременах, с трудом держа на месте Карбуна, ухватила Роксолану за уздечку и прикрикнула на неё по-средненемецки. Иноходица потрясла густой белой гривой, обнажила ровные зубы, которыми, казалось, готова была перегрызть упряжь, но через полминуты присмирела и лишь ворчливо фыркала, перебирая копытами на месте. Резкий прыжок - Гавиер опустилась в глубокий сугроб, намотала на руку узду и привязала размягчившиеся от частого использования поводья к ближайшей ветке. Красная от напряжения ладонь ободряюще похлопала Понти по голени. - Цела? - Я? Спрашиваешь! - бахвалисто хмыкнула та, кусая губы и борясь с дрожью. Руки её напряжённо вцепились в луку седла. - А вот она… Катиш, рыдая, каталась по колючей наледи, царапая себе настом щёки и ладони. Чепец слетел с головы, золотистая коса растрепалась, у левого уха виднелось яркое алое пятно, расползавшееся железистым следом по грязноватому снегу, падающему с веток. Было не разобрать, что она бормочет, снова и снова переходя то на вой, то на хриплый шёпот. - Дура, - процедила сквозь зубы Понти. - Нашла где истерику устраивать, ещё и лошадей напугала. Взрослый человек, тем более гайстфрау, должен уметь принимать наказание. Особенно наказание судьбы. Ногти Гавиер голодно впились в напряжённую голень. Жалость к Катиш мешалась со злобой - неукротимой, глупой и до беспечности природной, которую держать в узде, словно строптивицу-Роксолану, было и стыдно, и больно до пульса в висках, готового вырваться из тяжёлой от жара головы. Перед глазами заплясали, застилая усталый от полумрака взгляд, воспоминания из личного прошлого. Вот сестра-урсулинка раздаёт удары линейкой соседке по парте, которой не повезло уронить перьевую ручку. Вот стоит на “позорной табуретке” первоклассница, что намочила ночью постель. Вот сестра-директриса желает получившим аттестаты “быть покорными господам, государю и Отцу Небесному”, несмотря на грошовое жалованье, насилие богатых молодчиков и тюрьмы, полные “бунтовщиков” с гашековских страниц. По задним скамьям пробегает волна раздражённого шёпота. - Ну да, к одной из нас это не относится. Её даже не разу не били! - Гордость школы! Стипендиатка Всеобщего корпуса! Будущая гайстфрау! Безупречная Софи Франциска Гавиер! Пусть её черти сожрут! “Они ненавидели. Думали, я испытала меньше боли. А у меня всё внутри горело от ярости, когда наказывали их. Горело - и не могло погаснуть, потому что письма корпусу Меричи уходили в никуда, а сестра Фредерика лупила ещё больнее, когда кто-то пытался её остановить”. Ярость дошла до пика, вспыхнула алым - и тут же схлынула. Вокруг чернел всё тот же лес, тот же холод щипал щёки, тот же хриплый заливистый плач Катиш разрывал сердце. Гавиер отпустила Карбуна, выкарабкалась из сугроба, опустилась на колени. Катиш прижалась к ней, как ребёнок к матери, всё ещё содрогаясь от рыданий, но плача всё тише и тише, будто тепло чужого тела лечила её невидимую рану. - Пантелеймония Мораити, - выдохнула Гавиер почти бесчувственно, когда всхлипывания Катиш наконец смолкли, - возвращайтесь в лагерь. У нас три человека под лентами - заберёте их, передадите внешнепатрульным. Всё ясно? - Чего уж тут неясного! - цыкнула та зубом. - Старшая обиделась и решила своей властью потворствовать истеричке! - Понти, не говори глупостей. Ты всё не так поняла. - Зато со стороны это выглядит именно так, как будто права тут я! - То есть, - тон Гавиер стал не холодно-категоричным, а мягким и вкрадчивым, - ты даже не подумала, почему Люси и Лесси разделились? Почему это может быть опасно? У нас после тифа половина отряда к генералу отправилась. Подумай, что будет, если мы останемся без врача. Нам солдаты Тилли могилы копать будут? -Разделились потому, что дуры. Ты сейчас угрожать будешь или страшилки рассказывать? - осклабилась Понти. - Т-там в-всё, - попыталась выдавить Катиш, но дрожь мешала выдавить ей и слово. Гавиер расстегнула наплечную сумку, достала из неё плоскую маленькую флягу. Катиш припала к ней губами, затем, встряхнувшись, наконец, выдохнула, - туда правда не надо. - Там… я не знаю, что это, но оно голодное и дикое. Мы с Люси и Лесси разделились, хоть и нельзя было… - Почему разделились-то? - Заблудились. Люси и Лесси, пока дорогу разбирали, поругались, - вздохнула Катя, с трудом сдерживаясь от того, чтобы не заплакать снова. - Лесси Люси братом-лейтенантом попрекнула, сказала, что она ничем не лучше местных маркитанток, которые от войны кормятся. А Люси Лесси ответила, что, если б не такие, как она, ей, Люси, не пришлось бы в Всеобщий корпус идти жизнью рисковать. Я их помирить пыталась, да кто б меня слушал - Люси тряпкой бесхребетной назвала, Лесси - захватчицей. Разошлись по разным сторонам. Я было за Лесси пошла, в сторону озёрной просеки, но на моём коне разве кого догонишь! Сама заплутала. Дошла до кривого леса, а там… - Катиш закрыла лицо руками и снова разрыдалась. - Что - там? - приподнялась в стременах от любопытства Понти. - Вот сейчас и выясню, - отряхнулась от снега, вставая, Гавиер. - А вы марш в лагерь. Или забыли, кто здесь старшая? - Вообще-то по регламенту врач должен сопровождать…, - замялась Понти. - По регламенту всех троих и убьют, - отрезала Гавиер, залезая на Карбуна и снова примеряя руку к узде. - Кому от этого будет лучше? - Но как же вы? - вздрогнула Катиш. - За меня не бойтесь. Пережила Магдебург и тиф - переживу и это. А нет… Напишите тогда доктору Колтер, Вена-2011, что она была лучшим человеком в моей жизни. “Интересно, вспомнит ли она меня? Наверное, нет - в Венском университете нынче звёзды поярче блистают. Взять ту канадку Джули… А впрочем, какая разница? В конце концов, рано или поздно появятся те, кто лучше нас. Или те, у кого были лучшие возможности проявить себя. Ох, не и ладно. Зато по мне никто не будет плакать, как плакали бы по Катиш сестры-петербургские эвакуантки, или по Понти - её мама и дядя. Как там в Книге Мёртвых - “я не был причиной слёз”?”. Понти раздражённо отвязала поводья от ветки. Роксолана и серый жеребец Катиш медленно и угрюмо зацокали к восточной окраине леса. Карбун задумчиво похрустел снегом с еловой лапы, помялся, но всё же переступил очередную обледенелую кочку, шагнув в тёмную мглу. С десять минут он брёл по поляне, окружённой густыми елями, затем свернул на узкую просеку. Она постоянно сужалась - Гавиер казалось, что ещё немного, и они упрутся в колючую зелёную стену, которую ни перескочить, ни объехать. “Бедная Катиш. Как она умудрялась скитаться здесь без оружия на своём кабысдохе?”. Под копытами зашуршал рыхлый влажный снег, совсем не такой, как в лесу. Ели расступились, чтобы искупаться в прохладном лунном свете, таявшем в чистой черноте ночного неба. Наконец бор остался позади, сменившись крохотной, метров в пять шириной, поляной. Впереди неё что-то заманчиво поблескивало. Карбун чинно пересёк поляну и вышел, наконец, к невысокому обрыву. Пологий скат блестел нетронутым льдом, прозрачным, словно венецианское зеркало. Серебро льда спускалось вниз, покрывая холодной искрящейся гладью всё донце опушки. Лишь у самого её края, неподалёку от кривого леса, его чистоту разрывала муть глубоководной шуги. “Значит, мы нашли правильную дорогу - добрались по просеке к тому самому озеру, о котором говорила Берта. Полыней не видно - значит, никто здесь не утонул и даже не рисковал утоплением. Конечно, это ничего не значит, но интересно, крепок ли лёд?”. Невдалеке хрустнула ветка. Гавиер схватила фонарь и огляделась вокруг: опушка была дьявольски тиха и тоскливо безмятежна, словно лимб. Даже ветер боялся её. У кромки озера он совсем стих, отправившись гулять в оставленном позади ельнике. Секунда - и хруст утонул в визге, полном безнадёжной предсмертной тоски. Он доносился из-за кривого леса. Сердце у Гавиер упало. Намотав поводья на кисть, она погнала было Карбуна шенкелями по краю обрыва но жеребец суетливо заметался и ринулся обратно в бор. Острая хвоя в ледяных доспехах впилась ему в морду. Заржав от внезапной боли, Карбун вскочил на дыбы, развернулся и, разогнавшись на поляне, прыгнул прямо на гладь озера. Осколки фонаря брызнули вместе с трещащим под копытами льдом. Гавиер не поняла, как оказалась у края кривого леса, среди пьяно шатавшихся деревьев, клонившихся к земле и как будто желавших упасть. Карбун фыркал, раздражённо выбрасывая вперёд мокрые копыта. Круп его был влажен и холоден, а дыхание - горячо и отрывисто. “А я считала тебя благоразумным. Ну да в лес привёл, и на том спасибо”. Предусмотрительно спрятанный во внутреннем кармане походный фонарик - “чудо верхнепериодной техники” - пережил странное путешествие. Встряхнув батареи и пощёлкав по залипающей кнопке, Гавиер залила узкую тропку ядовитым электрическим светом: на мгновение ей показалось, что она утратила не то ясность взгляда, не то и вовсе рассудок. Тропка розовела и искрилась, будто покрытая кварцем или усыпанная дорогими персидскими рубинами. Обнажённую руку обжёг грубый снег - в нём не было и следа драгоценностей. “Два с четвертью часа здесь тоже был ветер - потому капитан нас и не отпускал. Холодный ветер. Значит, он подморозил - или погрёб под снегом…”. Ужасная догадка пронзила мозг раскалённой спицей, когда слух содрогнулся от рыка - не собачьего, не волчьего и даже не медвежьего. Так мог рычать человек - доведенный до отчаяния человек. Мгновение - и в свете фонарика мелькнул силуэт, подобный тем, что Гавиер видела на фотографиях из Йемена в первый год Восточной войны. Карбун бился в истерике по мере того, как на силуэте проступали пёстрые ободранные лохмотья, свисавшие с крайне истощённого, до проступавших сквозь кожу очертаний щербатых костей, тела. Низкое, измученное голодом и морозом существо медленно, вразвалку, насколько позволяли ноги-спички с выступающими и вывернутыми коленными суставами, брело на свет. Сквозь влажный зимний воздух от него несло кровью, гноем бордово-синих стоп и мёртвой - свежеубиенной, как у свиней на Пасху - плотью. Прищурившись, Гавиер заметила, что правая рука существа была как будто длиннее левой и волочилась по снегу длинным лезвием. “Это не рука, собачка ты Франца-Иосифа. Это штифт. Штифт кого-то из наших. Штифт кого-то из наших, кто пытался отбиться. Штифт кого-то из наших, кто пытался отбиться, но не смог”. Порыв ветра толкнул существо на розовый снег, над которым дрожала узкая полоска света от фонарика. Завизжав, словно зверь от огня, оно из последних сил поднялось с тропки и выкатило пустые, без единого чувства или проблеска мысли глаза на Гавиер. Лес снова огласил рык жадности и азарта. Существо распахнуло окровавленную пасть, из которой несло свежим и сырым мясом, выхватило из-под лохмотьев кривой ржавый нож, похожий на поварской тесак, и ринулось к крупу Карбуну. Шенкелей не потребовалось. Гавиер не успела даже перезарядить штифт и выкинуть длинное лезвие, позволявшее держать любую тварь на расстоянии. Карбун взлетел вверх по склону с живостью, достойной прыжка со склона на озёрный лёд. Сугробы взрывались под копытами, рассыпаясь в тяжёлом воздухе и окружая всё вокруг белой мглой. Вскоре рычащее существо осталось внизу барахтаться, однако запах крови и плоти как будто оторвался от него и догнал наглых беглецов. Выскочив из седла, едва кривые деревья перестали мельтешить в глазах, Гавиер помогла Карбуну подняться на голый безлесный холм. Земля под ней дрожала, неподалёку доносился гул, замёрзшие пальцы отказывались слушаться. До отлетевшего фонарика пришлось ползти, отворачиваясь от суетливых копыт, копаясь в колючих россыпях наста и то и дело растирая раздражённую корку на руках. Свет ударил в глаза с бессердечной резкостью. Представшая перед взором картина должна была исторгнуть из груди крик ужаса, но усталость от пережитого за вечер подавила его в зародыше, оставив плескаться непережитым где-то на дне души. Шатенка Лесси лежала, вперив растерянный взгляд в застывшее ночное небо, на остром камне с разбитым затылком. Горло её было перерезано наискось, чёрная куртка - разорвана, как и тонкое сукно обагрённой кровью сорочки, под которой на месте груди виднелись лишь рваные круглые раны и лоскуты кожи. Люси валялась у Лесси в ногах - бледная, почти нагая, с рассечённым до желтоватой кости бедром. На его коже виднелось несколько укусов. Зубы были некрупными, плотно поставленными, человеческими. Розовые мышцы бедра как будто расходились после того, как кто-то неаккуратно и жадно вгрызался в них. От Люси тянулся след из тех самых кровавых “рубинов” - капель крови и рваной мышечной ткани. На руках без перчаток недоставало пальцев, отсечённых неаккуратно и второпях не предназначенным для этого инструментом - “реформационным” двухгранным лезвием штифта. Гавиер встала, держась за круп Карбуна. В глубине нутра плескалась тошнота, затопляемая горечью осознания своей невиновности и своего бессилия - чувства ещё более ещё мучительного, чем вина. Оно разъедало изнутри, но не могло разъесть, оставляя на душе незаживающие, ноющие от каждого напоминания ожоги - совсем как в приюте во время наказания невезучих соучениц. “Будь Люси и Лесси вместе, он получил бы электрическим разрядом между глаз. Значит, они пришли сюда поодиночке. Их развела ненависть. Она же привела их в логово убийцы и пожирателя. Каждая желала дурного противнице - каждая получила то, чего желала ей другая. Последствий не предвидел никто. Какими же глупыми делает нас злоба. Мы называем её слепой - но на самом деле это мы в её власти становимся незрячими”. Внизу пронзительно зарычало существо, но его вдруг заглушил плеск воды, перемешанный со скрежетом ломающегося льда. Завязалась возня, заржала знакомая капризными нотками своего голоса лошадь, послышалось, как она взбрыкнула, ударила кого-то копытом и снова отскочила к озеру. Защёлкал заклинивший затвор мушкетона, поплыл терпкий, бьющий в нос запах пороха. Хлопнул, рассеиваясь где-то внизу дымом, выстрел, от которого на самом холме нестерпимо зазвенело в ушах. Кто-то рухнул навзничь - одновременно со своим мёртвым противником. “Он достал мушкетон? И сумел из него выстрелить? Или сюда успели добраться охотники? Или?.. Понти. Дура упрямая”. Гавиер не успела собраться с мыслями: гул, до этого далёкий и неясный, давил теперь нестерпимо, стелясь лавиной метели и не давая ничего разглядеть. Пахло порохом, лошадиным потом и новым оружием. Вихрь окружил Карбуна, который, устав от скачек, едва стоял теперь на ногах. Снежный вихрь завертелся вокруг Гавиер, когда сверху грянуло властно: - Бог в помощь, гайстфрау старшая. Хвала небесам, этот проклятый колдун вас не тронул. Гавиер подняла глаза: на неё снизу вверх, откинув щегольскую шляпу с черными полями и красными перьями, коренастый бургомистр, с трудом державшийся на приземистой гнедой лошадке. О его правлении среди горожан и жителей окрестностей ходила самая дурная слава, но с приходом войск она зачахла и увяла, как трава по осени. За бургомистром бряцали алебардами сухопарые всадники - совсем юнцы, выбритые до синевы. За поясами у них блестело по два-три пистолета. - Быстрее помогите гайстфрау сесть, - сверкнул бургомистр глазами, похожими на чёрные бусины. - Не хватало ещё, чтобы колдун и людоед снова напал на неё. - Простите, - встала Гавиер сама и, стиснув зубы, вскарабкалась на Карбуна, - но здесь нет никакого колдуна. Людоед… только это связано не с магией, а с неурожаем, с войной. Вы ведь летом сами налоги на ввозное зерно подняли, многим оно - а с ним и хлеб с мукой - стали недоступны. Взять хотя бы ту историю с Самуилом-мельничьим подмастерьем… О случае на городской мельнице ходили самые жуткие слухи. Кто-то всерьёз верил, что забитый монастырский сирота, озлобившись от голода и непосильной работы, убил и сожрал дочь своего хозяина. Кто-то приукрашивал обрывки полученных под пытками свидетельств разными волшебными деталями, награждая Самуила умением превращаться в волка и летать по ветру вольным невидимым зверем. Кто-то и вовсе намекал, что подмастерье прознал про сговор мельника с бургомистром по поводу зерна, но на него настороженно шипели, советуя помалкивать: проще было верить в оборотня-людоеда, чем в подобную низость во время опустошительной для всей Баварии войны. - Сегодня мы нашли трёх человек под лен… замёрзшими и умершими, по всей видимости, от голода. Знаю, что мороз, неурожай, злой рок и божья воля наложили на это руку. Но, может, и ваша доля ответственности в этом есть? - Гавиер жалела, что исследовательницам запрещалось “гуманизировать и облагораживать нижнепериодные политии”, как советникам или инспекторам, но молчать на этот раз оказалось выше её сил. - Да-да, - рассеянно закивал бургомистр. - И всё же милая гайстфрау, если не поднять пошлины, если не наполнить опустошённую казну, кто будет оборонять город? Кто будет служить силе и славе нашей матери… Я не понял, какого лысого дьявола вы здесь стоите! Быстро к озеру! Часть всадников торопливо спешилась и скрылась под холмом, другая окружила Гавиер плотным кольцом. Бургомистр снова покосился на неё исподлобья, словно прицениваясь к ней. Так когда-то смотрел Шамхерсон - ехидный и голодный до женской красоты, но презиравший женский ум. Самым ласковым прозвищем от него было “длинноухая гайстфрау”. Оно издевалось лишь над внешностью, которую легко скрывали причудливая шляпа или платок. С приютским образованием, нижнепериодностью и безымянным сиротством такого было уже не провернуть. - Вы и без меня знаете, как важны налоги для управления землёй. И как важно и порой благотворно приструнить невежественный народ, не смыслящий ничего ни в грядущем благоденствии, ни в текущих событиях, лишь кажущихся карой божьей. Панибратская развязность бургомистра - не то пьяного, не то просто потерявшего от куража войны и власти всякое представление о приличиях - заставляла вскипать кровь. Гавиер рванулась из кольца, но её ударили древком алебарды. Цедить ответ пришлось сквозь боль. - Не забывайте, что именно этот невежественный народ дал вам власть и ваше собственное… как вы сказали - благоденствие? - переводчик, набитый снегом, бессовестно хрипел, отчего смех бургомистра отзывался в ухе болезненным металлическим звоном и мерзким писком. - Да, вы, верхнепериодные, странные, очень странные. Земля дарит нам плоды и зерно - значит ли это, что мы должны её щадить? - Без пара, - раздалось сзади, - она перестаёт родить, а после засыхает и, разверзаясь, пожирает такую алчную сволочь, как ты, Рихард. Гавиер легко узнала голос Берты - лучшей и любимейшей маркитантки отряда, супруги капитана Мерандорфа. Даже сквозь всадничий строй было видно, что с этой невысокой рыжей женщиной в мехах и шёлке прибыло с десяток широкоплечих конников в кирасах и “гребенчатых” шлемах. В седле эти широкоплечие мужчины от двадцати с небольшим до “половины земной жизни” держались не слишком уверенно, но силой превосходили каждый из них превосходил любого из спутников бургомистра в два раза. Бургомистр расплылся в сладострастной улыбочке. Шляпа ехидно-издевательски помахала в воздухе на манер французского приветствия. - Милая Берта, приветствую. Знаешь, в городе нынче не хватает мяса, но сладость твоих мясистых розовых губок до сих пор будит во мне звериный голод! Юные стражи Гавиер противно захихикали. Берта недовольно зыркнула на бургомистра, грозно откидывая выбившийся из-под пушистой шапки капризный локон. Самый крепкий из конников повёл бровью. Остальные, переглянувшись, ощетинились пиками. Кто-то достал пистолеты. Запахло порохом. Всадники ещё плотней сомкнулись вокруг Гавиер. Было слышно, как их сухопарые кони фыркают, сталкиваясь крупами. - Ну же, не стоит. Сами понимаете, какие ценные и хрупкие пташки сейчас в ваших руках. Живая гайстфрау, тем более старшая - дорогой товар. До Турции обыкновенно не доживает, но… - За взятие гайстфрау в заложники вешают по всей Баварии без различия веры и сословия. Или ты последние мозги пропить успел? - оскалилась Берта. - Какая ты милая, когда злишься. Признаться, я скучаю по твоей ребяческой сердитости. Жаль, ты выбрала этого оборванца - могла бы ходить в соболях подороже, останься… - Пустите! - разрезал мерзкую елейность бургомистра жуткий крик. - Твари! Катитесь в ад! Грязные скоты! Не надо! Сквозь алебарды и пышные рукава юных всадников Гавиер разглядела Понти - растрёпанную, забрызганную кровью, связанную по рукам и ногам. Её везли на взмыленной, едва переставлявшей ноги Арабелле, перекинув через седло, словно тюк. Докторская куртка была стянута, сорочка алела ссадинами от всадничьего хлыста. Сзади волочили, привязав к лошадиному хвосту, то самое измождённое существо. Голова его была разбита выстрелом, костлявая грудь с явственно проступавшими рёбрами совсем впала, штифт выскользнул из руки, в отличие от ножа, которое кулак с грязными щербатыми ногтями держал мёртвой хваткой. - Вот, полюбуйся, Берти - не твоя ли подружка? Богомерзкая колдунья, душегубица и - посмотри на этих несчастных - людоедка! Кровь на лице, мушкетон в руках, что скажешь? - Скажу, что это гайстфрау доктор, что двух других гайстфрау загубил этот скелет, обтянутый кожей, а что ты лжец, которому лишь бы найти козла отпущения. Вся Бавария знает, что твои горожане едят еловую кору, пока ты напиваешься, как свинья, каждый день! - Какая гнусная клевета! В прежние годы ты потанцевала бы за неё на виселицы - повертевшись сначала на моих простынях, конечно. Но, раз уж теперь ты ландскнехтская шлю… Кто-то из конников Берты, не выдержав, ударил приземистую кобылку бургомистра древком пики. Та заплясала было, но, не удержавшись на ногах, быстро рухнула на бок. Юнцы-всадники захихикали сквозь редкие зубы. Бургомистр, плюясь снегом, поднялся. - Это ничего не меняет. Пока не доказано, что эта в чёрном праведна и чиста душой… - Не тебе её проверять, Рихард! И чем ты собирался подтвердить это? - Озеро рядом. Всплывёт - значит, дьяволово отродье. Потонет - меньше будет мучиться. А ведь жизнь гайстфрау полна мучений, так что хоть так, хоть так, мы сотворим богоугодное дело. Эй, ты, какого дьявола ты щупаешь этот мешок с костями? - рявкнул он на одного из стражников Гавиер, отшатнувшегося к существу. - Н-на нём м-медальон! Юнцы-всадники, съедаемые любопытством, расступились и ринулись к краю обрыва. Гавиер выскочила из проредевшего кольца. Погоняемый Карбун бросился к конникам Берты с копьями, тут же укрывшими его за своими спинами. - Что за медальон? - галдели тут и там. - Сиротский какой-то. - Монастырский. Я такой носил, пока шорничал. - Это ж Самуил! Иезавелевы собаки! - воскликнул кто-то из юнцов всадников. - А ну отойдите! - вопил бургомистр. Всадники даже не обернулись на него, околдованные любопытством. Воспользовавшись замешательством, конники Берты увели Арабеллу в свой стан и погрузили Понти на наспех подготовленные сани из плащей, ремней и задубевших ножен. - Миллиан, ты же вроде на медика учился в Падуе. - Учился, да недоучился. Что с того? - Вскрывай давай. Нам всё равно к чертям. Раздалось мертвенное чавканье. Гавиер зажмурилось, чувствуя, как воздух снова наполняется запахом плоти. - Мать честная! И впрямь людоед. Глядите, чем желудок забит! - Так вот что с ним стало. Думал, волки задрали. - Гляди - нож у него. А на ноже кровь. - И зубы - зубы тоже в крови! - Думал, та история про девчонку - враки, а он, значит, гайстфрау отведать решил! - Монастырский медальон? Забитый желудок? - хладнокровно хмыкнула Берта, глядя на бургомистра, который стремительно менялся в лице. - Самуил, подмастерье мельника, отданный ему в услужение. Обвинён в убийстве и съедении мельничьей дочери, приговорён к смерти - но в середине ноября пустился в бега, и вот теперь… По-хорошему прошу - отпусти гайстфрау, а после катись в преисподнюю. Тебя там давно заждались. - Да пошла ты, - процедил сквозь зубы бургомистр. - Взять её! И её! - указал он сначала на Понти, потом на Гавиер. - Обеих! К конникам Берты юнцы сунуться не посмели. Кто-то осторожно приблизился к Арабелле, но алебарда тут же опустилась на его шлем, разрезая слух скрежетом железа. Минута - и всадники окружили уже бургомистра. Тот снова рухнул на снег и на коленях пополз к статному жеребцу Берты. - Прошу, матушка! Мадонна моя! Молю! - Молишься ландскнехтской шлюхе? Впадаешь в ересь, Рихард! Испытать бы тебя водой - но это уже в воле твоих горожан. Они знают, что положено и за неправый суд, и за заложничество гайстфрау, и за ересь. Идёмте, Софи - вам, нежной воспитаннице верхних периодов, не к лицу любоваться кровавыми развлечениями моих сопериодников.