Dominus 2.0

Ночью стало холодно. И если бы только это. — Справа болота, видишь какие деревья кривые и жидкие, — Маньяк объяснял своей бабе буквально все, что видел. «Она тупая» — подумал Елифтерьев, как только увидел невесту Маньяка. Тупая не тупая, а когда понадобилось — все сделала как было сказано. И шла с ними как миленькая. Маньяк, на вкус Елифтерьева, был слишком явным психом, чтоб бабы на него велись. Но они велись. За год до побега писали ему, две даже приезжали потрахаться. Сами платили за встречи. Елифтерьев, которому не писала даже мать, от такой популярности Маньяка немного охреневал. Маньяк был худой, с жиденьким пушком светлых волос на затылке, с огромными залысинами. Его лошадиная морда выглядела скучной и постной. Глаза бесцветные. Ничего интересного. Кроме вышки за пять трупов. Елифтерьев, который мотал сто шестьдесят вторую с отягощением, смотрел на Маньяка с опаской. Тощак тощаком, а такой пырнет ножичком и дальше пойдет. Говорили, что трупов было больше. И что-то еще про девочек из детдома, которых так и не нашли. «Как только выйдем куда-нибудь, я от них свалю» — думал Елифтерьев, — «ну на хер...» Тупая с бесконечным обожанием смотрела на Маньяка и делала все, что он говорил. Так они раздобыли машину. Какой-то пенс на ниве остановился девушке помочь, ну и остался лежать в канаве. Маньяк ударил его ножом раз десять. Впал в какой-то странный транс. Чуть ли не пена изо рта капала. Елифтерьев, хоть и не был особо впечатлительным, и сам, так сказать, с усам, если дело касалось особо тяжких, но тут отвернулся. Как-то уж слишком мерзко. «Ну на хер...» Машину, как бензин кончился, скинули в овраг, дальше пошли пешком по лесу, так чтоб слышать дорогу. Напоролись на болото. Потом снова. Пришлось выползать на трассу. Ночью стало холодно. В какой-то момент асфальт кончился и началась обильно усеянная лужами, с глубокой грязной колеей, проселочная грунтовка. И ни намека на жилье. — Надо бы погреться, — сказал Елифтерьев, когда понял что Маньяк с Тупой двужильные и решили пилить по колдобинам до Берлина. — Может костерок? — Ага. Вот на огонек к нам менты и подвалят, — Маньяк посмеивался, но от его смехуечков в холодный пот бросало. «Свалить бы уже от вас...» Лес по обеим сторонам грунтовки в какой-то момент превратился в сплошную черную стену. От белых ночей как будто не осталось и следа. Небо затянуло. Кое-как видно было только дорогу. Елифтерьев шел замыкающим, и, может от усталости, или из-за мерзких приколов Маньяка, безумных смешков Тупой и их общей крайней ебанутости, а может просто место такое было... Противное... ...но ему казалось, что из окружающей черноты, вот как раз справа по борту кто-то за ними наблюдает. Голодными, злыми глазами. — Шшш! — Елифтерьев не выдержал, остановился и вскинул руку. Если там кто-то есть, он должен хрустнуть ветками во время движения. Подать хоть какие-то признаки жизни. На них обрушилась ватная тишина. Ни звука. Даже лес, казалось, перестал дышать. — В штаны что ль наложил, Бугай? — спросил Маньяк насмешливо. — Маленький боится темноты? Придет серенький волчок и укусит за бочок? — Пошел ты в жопу, Маньяк. Помолчи минуту... Елифтерьев почувствовал как волосы на руках, под свитером и курткой резко встали дыбом. Аж кожа заныла. «Да я зассал что-то...» Тишина. Никого. — Глянь-ка, — Маньяка вообще ничего не брало, — тачка! «Значит просто глючит» Елифтерьев подумал, что это был первый раз, когда Маньяк не вызывал оторопь, а наоборот... Взбодрил как-то. Впереди, чуть заваленный вправо, колесами в черной, жидкой грязи, торчал старый опель. Какого-то светлого, скорее всего серого цвета. Тупая захлопала в ладоши. — Мишенька, а она поедет? Поедет? Я чего-то замерзла. — Поедет. Правда же, Бугай? Ты у нас тачки пальцем заводишь. Давай, покажи класс. Стало повеселей. Ощущение жуткой слежки отступило и Елифтерьев припустил к опельку почти бегом. Все таки лучше ехать даже на убитой старой вектре, чем пешкодралом топать в том страшном лесу. «Он и на лес-то не похож... Какая-то черная махина... И кто-то там есть... Кто-то есть, я ж не свихнутый!» Опель завелся на раз два. Кто-то заботливый оставил на торпеде отвертку. Елифтерьев цапнул ее и чуть не уронил. На ручке была какая-то вязкая дрянь, которая перепачкала пальцы. Говном не пахла и хорошо... Он вытер руки и отвертку куском ткани, который нашел под ногами на коврике, и чуть поковырявшись с замком зажигания, оживил покойничка. — Он сказал «поехали», он взмахнул рукой, — пропел Маньяк, вежливо открыв даме левую заднюю дверь, — мы завязли или выберемся? — Нормально, — Елифтерьев даже повеселел, подстроив старое, драное кресло под себя, — еще растет, а так он джип. Минут пять ехали даже весело. Тупая хихикала, Маньяк что-то рассказывал невнятным шепотом. Елифтерьев даже расслабился немного, дал по газам. И тут в тусклом ближнем свете на дороге, прямо по курсу нарисовалась человеческая фигура. Все происходило настолько быстро, что Елифтерьев не успел до конца понять что произошло. Но мог бы поклясться, что на дороге непонятно откуда взялась баба в длинной, какой-то пестрой шубе. И эта баба противоестественно легким движением вскинула ружье и шмальнула по колесам. «Сука..» — только и успел подумать Елифтерьев, который никогда баб не любил. И наступила тьма.