Dominus 2.0

Мальчик убивал особенно. Без сладострастия, даже без удовольствия, но с выдумкой и всегда занятно. Как будто, приняв поставленную задачу, брался ее исполнить с максимальным результатом. Близко к идеалу. «Во всем лучший» — кто-то в их дурацкой паутине о нем такое писал капсом. Хозяину нравилось с каким блеском мальчик мстил своим и не своим обидчикам. Порой он, конечно, ныл, что не хочет никого убивать, что не убийца и прочие благоглупости, но перед новой задачкой собирался и превращался в хищника с острым умом и недюжинным талантом к заковыристым смертям. И всегда добивался своего. Почти без помощи. Иногда, правда, чуть не скопытившись... Дурак. Хозяин наблюдал за тем как Денис режет головы щукам и ругал его про себя. Но как-то нежно. Как-то неприлично любовно ругал. — И тогда я скормил ему... — размазав по щеке рыбью кровь, улыбнулся Денис, — эту хуйню из банки... — Глиобластома, — сухо поправил Хозяин, — хуйня — это то, что у тебя после нее в башке осталось. — Ой, всё! — фыркнул мальчик. Было видно, что он прячет смех. — Хамить-то сразу чего? Я рассказываю, а ты... — Ладно, ты скормил этому старцу свою опухоль. И... — Что «и»? Теперь он сдохнет от нее. Мне сколько оставалось? Ты говорил же, нет? — Я? — Ты. — По-моему ты умер в дтп на повороте в сторону Топей. — Ай, ну хватит... Ты сказал пара дней осталась! — Не говорил, но да, может быть пара дней, а может быть пара часов. Ты был очень плох когда мы познакомились. Хозяин в который раз уже поймал себя на дурном этом, пакостном чувстве, от которого странно теплело внутри и человечье дурацкое сердце приятно замирало, так что казалось вот вот пропустит такт. — Вот что, Титов, — сказал он ровно и скучающе, — я тут подумал и решил... — Что? — мальчик напрягся и ощетинился, как перепуганный, но отважный котенок. Вот-вот выгнет дугой пятнистую спинку и зашипит сурово и потешно. Хозяин запретил себе любоваться. Отвел взгляд. — Там твоя мамаша приехала, — сказал он сухо. — За тобой. Настырная женщина, вот что. Ни во что не верит, хочет тебя и точка. — Мама? — Ну да. Как минимум, она так себя называет. — Зачем... Куда она? Ты что с ней сделал? — завелся, не на шутку разозлился. Хозяин не удержался, глянул на мальчика с неподдельным удовольствием. «Красивый... Яростный. Живой такой...» — Ничего. Я не пустил ее за предел. Мне тут лишние не нужны, — проворчал он беззлобно, — но она не уходит. Упрямая женщина, говорю же... Короче, не перебивай меня иначе по шее получишь! Распоясался совсем! В общем... Я решил отпустить тебя с ней. Можешь проваливать. Где выход ты знаешь. Просто иди прямо и глаза закрой. Денис только губы поджал. Потом вдруг отвернулся и буквально пулей вылетел из кухни, так и не смыв с рук щучью кровь. «Они все уходят, лучше раньше, чем...» — Хозяин посмотрел на свои большие темные от загара руки и почувствовал что-то похожее на... Печаль? Он лишь мельком улавливал эту эмоцию в Люсе, когда она смотрела на себя в зеркало в последний год. Обреченная, немного горчащая на губах печаль. — А если я не уйду? — послышался за спиной злой голос Дениса, — и че будет? «Гопницкие интонации... — подумал Хозяин ласково усмехнувшись — в бешенстве...» — А чего ты заводишься? Пойдешь к мамке, в Москву, к своим делам. — Я не завожусь, я так понял тебе вообще пофигу, да? — А что должно быть? Я, по-твоему, убиваться должен? — То есть по фигу? — Что ты хочешь услышать? — равнодушно спросил Хозяин и повернулся чтобы посмотреть на беснующихся чертей в черных глазах. — Ничего я не хочу. Похуй. — Как будто я тебя заставляю уходить. Не хочешь к мамке — сиди здесь. Мне все равно. — Я уже понял, — ровно и холодно кивнул Денис. — Я могу вернуться? — Зачем? — Я спросил. Хозяин пожал плечами. — Два дня. Через два дня твое время здесь закончится. — Ясно. Я пойду? — А рыба? — Сам поджаришь, я не нанимался. — Подерзи еще... Но мальчик даже прощаться не стал, сурово утопал в направлении предела. Даже не обернулся на хозяйское «шубу свою забери». Ушел с концами. Так быстро, словно ничего его здесь не держало. Это было немного... Совсем немного обидно. — Кто тебя воспитывал, гнида мелкая, — ворчал Хозяин вытирая стол старым цветастым полотенцем. — Ну ты подумай! Все бросил и попер... Ни здрасти, ни досвиданья... Он поджарил щук, но еда в горло не лезла. Включил новости, но ни одно слово так и не достигло его сознания. Ночь подобралась совсем незаметно и застала его на крыльце. Пустые равнодушные глаза не видели розового заката и утонченных сиренево-синих оттенков вечера. Во тьме кто-то завозился справа, застонал, но Хозяин не шелохнулся. Даже позу не сменил. Нехорошая, больная и мутная глушь внутри не отозвалась даже на предсмертную агонию дурацкого мужика, который заработал состояние на том, что дурачил богатенького, отчаянного придурка с глиобластомой вместо мыслительного аппарата. Ни приятного ощущения упорядоченности, ни сладковатого, пряного вкуса справедливости. Хозяин просто сидел и смотрел в себя. «Так вот как вы все исчезли...» Инпу, Атум, Хорус, отчаянная Месхенет с холодными глазами цвета черненого серебра... Все эти бестелесные и застрявшие в людском прочном, чувственном, смертном болоте, потерявшие себя, слишком страстные... Сгоревшие боги. Он считал себя умней. Умней, потому что в боги не метил, не упивался обожанием, не сходил с ума от излишеств. Он пробовал жизнь десертной ложкой, избегал мучительных и сладких человечьих чувств. Был холодной рептилией следившей за миром из приятной нильской тины в зарослях священной травы сыти. «Не умён...» Человек в малиновых кустах справа скулил, прося о помощи, но звуки эти никак не развлекали Хозяина. Его тащила во тьму бешено раскручивающаяся внутри воронка тоски. «И я исчезну... Зачем цепляться за жизнь, если все уже произошло? Я видел все. Ради чего продолжать смотреть?» Рассвет с его сочными, радостно-яростными цветами и звуками тоже не развеял плотный свинцовый туман перед глазами. Тонкий приторный запах разложения только на миг вызвал мысль о хорошей рыбалке. Хозяин чуть повернул голову, равнодушно взглянув на неестественно вывернутую голову трупа, на сведенный болью черный, высохший рот. — Тебе же говорили в тридцатке, что плохо кончишь, а? Ну и хер ли ты опера не слушал? Жадность, Панков, фраера сгубила. А мог бы внуков нянчить, как приличный человек. Труп, понятное дело, молчал и тихонько гнил в малиннике. Никакой радости в мире не стало. Хозяин подумал было отвлечься, взять спининг, постоять на мостках с сигареткой в зубах, следя за мерно покачивающимся голубоватым поплавком. Он даже встал, зашел в дом, но застрял там, бессмысленно глядя на лохматую рысью шубу, уныло висящую у двери. Мальчик не вернулся. Снова рассвет сменил закат. Над трупом в малиннике деловито жужжали жирные яркие мухи. Два дня прошли как долгая, постылая жизнь. «И не вернется...» В прошлый раз было иначе. Она просто ударила его ладонью по щеке и заставила звонко дрожать внутри все покрытые пылью струны. — Ты что, надеялся что я уйду? — Да. — Глупый старый дурак! Я бы, честное слово, прирезала бы тебя еще раз! Денег мне припер? А это что? Золотые серьги? — Ты сможешь их продать в Архангельске. — Ты, Виталик, удивительно глупый мужик для такого умного создания! И она не ушла. Заставила его встать на колени и целовать ее тонкие смуглые руки до полного беспамятства. И просить прощения неизвестно за что, но бесконечно, истово и искренне. Он стоял по щиколотку в трясине и смотрел, как умирающее солнце превращает желтеющие листья березы в алый пожар. Предел блестел совсем близко, переливался как светоотражающая нашивка на детской курточке. Создать его было проще простого, но вот закрыть оказалось задачей неподъемной. «Надо было сказать ему... Ну вот что я за дурак такой? А сказал бы, так он бы и остался... И неизвестно, что хуже» Надо было отпустить и замкнуть предел, но Хозяин все медлил. Выкурил третью без вкуса и смысла. Вздохнул, ругнулся тихо, невнятно. Не зло совсем, но тоскливо. И побрел к сияющей прорехе в ткани миропорядка. За пределом было тихо и пахло нагретым по осеннему угасающим летом. «Я подожду немного. Немного еще и потом всё». Он ждал до самого утра. И когда за плотными набрякшими дождем тучами слабо блеснуло солнце, Хозяин поднялся с песочной насыпи и пересел на бревно. — О, нихрена себе... а че ты тут делаешь? Он видимо задремал, поскольку, судя по сгущающимся сумеркам, дело уже клонилось к вечеру. -Я же сказал тебе, Титов, два дня! — проговорил Хозяин медленно подняв голову. — Ну... Я забыл, и что? Смотреть-то ТАК зачем? Я что тебе сделал? — Дыра у тебя в башке, — сказал Хозяин и встал. — А ты давно ждешь? — Кто сказал, что я ждал? — А что ты делал? Комаров подкармливал? — Может и так... Не твое дело, Титов. Ну? — Гну! — сначала вызывающе сердито, потом вдруг, словно испугавшись своей смелости, мягко и иронично, — ну серьезно, что ты тут сидишь? — Не твое дело. Что мать? — Я ее в Москву отправил. Деньги на нее перевел и сказал, что у меня дела. — Разумно. — Холодно, слышь? Может домой пойдем? — Ты хорошо подумал? — А я не думал. Пусть лошадь думает — у нее голова большая. Пойдем а? Я так яйца отморожу. Тебе похер — ты столп света, а я... — Ладно, пойдем. Там твой старец сдох. — Мучался? — Самую малость. — Но ты ему не помогал, надеюсь? — Вот мне нечем было заняться! — Хорошо... — Я про то, что завтра к вечеру опарыши хорошие будут, можно порыбачить. — Ну хоть какая-то польза от этого упыря будет... Хозяин снял свой черный плащ и неуловимым, ловким движением накинул его мальчику на плечи. Роса упала, стемнело и стало по-осеннему холодно. 21.08.22