Dominus 2.0

Денис задрал старую, выцветшую футболку с надписью «Пинк Флойд» и реальной розовой свиньей посередине линялого серого уныния. Под грудью красовался белесый тонкий шрам. Он сразу подумал про татуировку. «Может быть что-то египетское... Какая-нибудь крылатая собака...» Это было дико, жутко, прекрасно и вызывало легкую тошноту. Гадливость что ли... Как в тот момент, когда Алябьев достал из его башки опухоль и спросил: — Выкинуть? Или ты имеешь на нее виды? — Нет... Нет, я возьму ее в банку. Его чуть не вырвало на пол, когда в ладони оказался склизкий, влажный комок. — Здоровая, сука! Алябьев фыркнул пренебрежительно и поставил на стол литровую банку с надписью «корнюшоны от Вадима». — И не спрашивай «зачем», — сердито пробормотал Денис, хотя злился в основном на себя. На свою слабость, на ужас и восторг. «Вот же извращуга...» С тех пор дрянь жила в холодильнике. И он иногда брал банку в руки, чтобы почувствовать как все сжимается внутри, как леденеют пальцы, как плещется в спирте его мучительная страшная смерть. — Это было бы прикольно, просто поверь мне! Но Монстр просто покачал головой и продолжил возиться со своими драгоценными спинингами. — Ты же можешь, — настаивал Денис. — Ты тоже можешь. Надо уметь быть страшным без подручных материалов. Этот мужик мог быть чудовищно нудным. К тому же он не знал, кто такой Арагорн, так что иронию изначально не заценил. — Ты сам говорил «убивать нужно так, чтобы смерть была искусством»! — Я такое говорил? — Монстр сердился забавно, всегда немного насмешливо, но без издевки, искренне, — я по-твоему серьезно мог такое сказать, или это агония твоего мозга ? — Это твой статус в «Одноклассниках», — фыркнул Денис, — я серьезно, если бы я провернул эту тему, было бы пиздец как круто. — Круче навозной кучи, — поморщился Алябьев, подвязывая на леску золотистую мормышку, — внимательней нужно быть. Этот упырь не боится мертвых. — Да ну... Столько орал о воскресении и не боится, что однажды за ним придут? — Нет, он циник. — Или псих. — Одно другому не мешает. — Чего он боится? — Как вы все. — Ну? Я не понял, честно. — Гну, — отозвался Алябьев и пошарил в кармане своего желтого дождевика, — где-то у меня были спички, надо узелок подпалить. — Зажигалку дать? — Давай. — Сначала скажи. — Клещ ты, Титов. Смотрел «Белое солнце пустыни»? — Нет, это какое-то старье? — Сам ты какое-то старье, Денис. Это шедевр. Что с тобой разговаривать... Дай зажигалку! Пришлось копаться по карманам. Денис совершенно не мог сопротивляться этому властному, негромкому, глубокому голосу. — Бессилие, — сказал Алябьев. Вы все боитесь бессилия. Знал бы, что было с Джавдетом, не лез бы ко мне со своими мертвяками. Упругая мягкость болотного островка ласкала босые ступни. Если бы не холод вечерней росы, хождение «по воде» было бы идеальным занятием. Но из-за чертовой росы и по-осеннему колючего тумана, который стелился у лодыжек, постепенно покрывая всю топь, ощущения были не те. — Не могу я тут с тобой тусить долго, — вздохнул Денис, чуть притопив пяткой лысеющую голову неудавшегося «спасителя», — не то чтобы твоя рожа мне нравилось, но... Вот знаешь, я осознал вдруг, что я, сука, мстительный. Такой злобный, мстительный черт с хорошей памятью... Что-то хочешь сказать? Сорри, чувак, времена твоих речей прошли... ой, бля, как я сейчас красиво выразился. Тебе понравилось, а? Не хуже тебя... Я же глянул твои бла-бла-бла, как ты этих несчастных мамаш разводил. Блин, это было почти гениально! Толпа воющих баб и ты, такой изможденный, с горящим взором... Встань и иди, Лазарь-хуязарь... Он зевнул во весь рот издав томный, глухой стон удовольствия. — Бля, я б такой ужастик глянул. Не, эта земля у тебя в пасти теперь надолго...Типа... Знаешь, если ты из букв О, П, Ж и А сложишь слово «пиздец»... А! Нет... Не получится, извини. В глазах у Могильного вместе с бессильной яростью и злобой плескала обреченная боль. Денис еще надавил пяткой на его блестящую от росы плешь. — Резать людей плохо, — сказал он равнодушно, — я много чего тебе об этом могу рассказать, но мне пора. Там где-то еще твой дружок, мразь старая, прячется. Мне нужно достать его печень, чтобы съесть ее с итальянской фасолью и запить кьянти. Цитата, дурачок! Я ж не ты, я не людоед. Так что не скучай, Замогильный, у тебя впереди вечность. Займи себя чем-нибудь, поиграй в города. Денис задрал голову посмотрел на темнеющее небо, нашел Венеру. Она подмигивала ему, как старому знакомому. Краем глаза у низенького чахлого кустарника справа, он вдруг увидел двух мальчиков в белых рубашках. Моргнул. Показалось? Рядом с мальчиками появилась смеющаяся девчонка с огромными белыми бантами на чернявой головке, за ней еще двое... И еще... В клубящемся тумане над болотами, казалось, прячется целая армия первоклашек. Денис прикрыл глаза. — Не заскучаешь, — пробормотал он, усмехнувшись, — почему у вас детские лица... Почему вы так скорбно молчите... — А похоже, — Монстр наблюдал за тем, как ползает у монастырской стены человек в старом пыльном черном облачении и истово рисует углем складки тоги и тени на босых ступнях. — Да ну, — презрительно фыркнул Денис, — чего такое длинное лицо? И мешки под глазами... Он нарисовал такие жуткие мешки под глазами, вот же урод! — Он художник, — миролюбиво заметил Алябьев, — он так видит. А куда ты дел старца... как там его? Панкова? — Оставил на сладкое. Денис искоса взглянул на него и в который раз удивился. Опять чудовище смотрелось иначе. Теперь это был совсем не старый, интересный, даже неуловимо красивый мужик с хищным профилем и причудливо изогнутыми, бледными, чувственными губами. В странных татарских глазах плескала бесконечная таинственная тьма. — Как ты на самом деле выглядишь? — спросил Денис почти автоматом, не включая мозг. — Как столп света, — буднично отозвался Алябьев. — Ты только глянь, как хорошо у него получилось! Давай ему красок подгоним, пусть распишет храм? — Он же только меня и рисует! — Будет храм имени тебя.