Осколки

      Из дневника Тома Реддла:       23 марта 2006 года.       Осколочек заснул — или сделал вид, что заснул, ведь он всем своим видом показывал, что не собирается обсуждать со мной произошедшее… Нужно дать ему время. Кейс с документами я оставил в его новой комнате. Откроет, когда будет готов.       Не знаю, правильно ли я поступил, но это единственное оружие против Волдеморта, которое я могу ему дать. Забавно, что та часть меня, которая и является Волдемортом, тоже считает, что это поможет ему не бояться.       Ещё забавнее, что мы оба считаем, что это отрежет для Гарри все пути к отступлению.       Осколочек, конечно, вообразил себе невесть что — он такой драматичный. Было и обидно, что он решил, что я его игнорирую, и одновременно очень приятно — значит, он нуждается в моём обществе. Ценит его. Так и должно быть. Значит, я всё делаю правильно.       Всё точно как в детстве, когда о нём больше некому было позаботиться и он привязался к единственному человеку, которому было до него дело. Играл со мной в мои игры, ни в чём не перечил, только смотрел доверчивыми восторженными глазищами. Этот его нынешний сарказм и язвительность — наносное, быстро сотрётся при должной полировке. Всё равно что стереть с фарфора дешёвый заводской рисунок и разрисовать по своему усмотрению.       В его словах звучало столько ответной любви.       Признаюсь, он застал меня врасплох своей атакой — я чуть было рефлекторно его не ударил. Это было бы очень некстати. Он же, выкрикивая нечленораздельные проклятия, попытался меня то ли задушить, то ли схватить за куртку, то ли обнять… Я смотрел на него с предвкушением и откровенно любуясь. Гнев ему к лицу. Не удержался — поднял руку, провёл пальцами по щеке.       — Я тебя, нахрен, ненавижу, — прошипел он.       И поцеловал меня.       Ужасно непоследовательное создание.       Земля была ещё слишком холодной, чтобы вот так беспечно на ней валяться, иначе Гарри бы быстро оказался подо мной и — бог мне свидетель — так легко бы не отделался. Так что я аккуратно оторвал его от себя и встал. В одну руку взял драгоценный кейс, другую протянул своему самому главному сокровищу, продолжающему сидеть на земле, подобрав под себя ноги, и дрожать, внимательно наблюдая за моими действиями.       — Отвянь, — буркнул он, отталкивая мою руку.       Встал сам и тут же, поскользнувшись на слякоти, рухнул обратно. Я, к своему стыду, не сдержал смешка.       — В гробу я тебя видел с такими перформансами, — бурчал он, размазывая грязь по куртке в тщетных попытках отряхнуться. — Это всё от безделья, я тебе гарантирую, мозг сам себя жрёт, вот моя тётушка всегда говорила…       Любимая защитная реакция Гарри — строить из себя chav: простого клерка с окраины, который не понимает, зачем богатым столько проблем, если у них уже есть деньги, — будто всё, что выходит за рамки зарплаты, аренды и дешёвого ужина, существует где-то в параллельной вселенной. Исходя из того, что я знаю о его приёмных родителях, они убивали в нём все ростки инаковости и амбиций. Принцип трёх «не»: не высовывайся, не выпендривайся, не мечтай.       Я помню его маленьким, потерявшимся среди черни, принцем. И я знаю, что им не удалось убить его, только засунуть в клетку из убогих правил и комплексов.       — Я иду домой, а ты как хочешь! — заявил он, и меня прошило приступом нежности.       Он называет это место нашим домом!       — Погоди, — вспомнил я, когда мы уже вышли на опушку. — Забыли лопату. Никуда не уходи, тут могут быть капканы. Вот, подержи пока кейс.       Бумага, конечно, всё стерпит, но я бы не хотел приводить тут его яркий, красочный и совершенно нецензурный ответ.       Из дневника Гарри Поттера:       23 марта 2006 года.       Кейс в руках представлялся мне ядерным чемоданчиком или ящиком Пандоры. Казалось, что, если я открою его, то ничего уже не изменить — Шизик никогда уже меня не отпустит. Я мог бы, конечно, бросить проклятую штуку под ближайший куст и дать дёру — слова о капканах я, конечно, всерьёз не воспринял.       Мог бы… Я много что мог бы. Почему-то все мои попытки дать отпор приводили к тому, что я либо дрочу ему, либо целую, либо попадаю в глупые ситуации.       Прирождённый воин.       Мы молчали весь путь до дома. Меня терзало мучительное чувство стыда за то, что я наговорил, а он же сохранял вид загадочный и невозмутимый. Истинный байроновский герой, только с лопатой и весь в дерьмище и грязище.       Возможно, нам стоило бы поговорить, выяснить отношения, расставить точки над «i». Но оно даже звучало как-то по-пидорски (а я всё ещё относил себя к гордым натуралам), да и какие у нас могут быть отношения? Его посадят, а я стребую моральную компенсацию на психотерапию и вернусь к нормальной жизни. Может быть, буду периодически дрочить на светлый образ Тома Реддла, кто же мне запретит?       Мы молча вошли в дом. Он бережно прислонил лопату к стенке — всегда поражало его трепетное и нежное отношение к вещам. Без единого звука, кроме визга молнии, расстегнул на себе куртку, затем — на мне. Снял свои безнадёжно испорченные дорогие ботинки. Встал передо мной на колени и принялся расшнуровывать мои кроссовки… Я запустил пальцы в его густые шелковистые волосы.       Он впечатал меня в стенку с такой силой, что смысл выражения «вышибить дух из тела» стал для меня кристально ясен. Кейс с документами с глухим стуком упал на паркет вместе с моим достоинством, когда, сдёрнув штаны, он убедился, что у меня уже вовсю стоит. Без всяких прелюдий и раздумий заглотнул член своим фирменным агрессивным минетом, представляя собой сюрреалистичную картину грязного, коленопреклонённого, растрёпанного божества.       Я уже настроился воспарить над всем этим бренным миром, когда он отстранился, встал и то ли спросил, то ли приказал — как будто у этого была какая-либо разница, если дело касалось Реддла:       — Пойдём в постель.       У многоэтажных домов есть свои существенные недостатки (именно поэтому мы с Джинни купили одноэтажный, только поэтому, честно). Например, нельзя просто романтично дотанцевать до спальни, слившись в поцелуе. Нет, нам пришлось совершать своё восхождение, рискуя потрахаться прямо на ступеньках, — во всяком случае, через каждые несколько штук то он, то я лишались какого-нибудь предмета одежды (он порывался вернуться и подобрать, но сложно это сделать, не отрывая рук от моей задницы). Мне казалось, что мы дерёмся, что он пытается меня сожрать, что я, возможно, умираю, но я и не думал, что могу быть так безумно и болезненно возбуждён. Как будто всё напряжение последних месяцев, если не лет, внезапно высвободилось и поселилось в моих эрогенных зонах, пылая от любого прикосновения к телу.       — Выеби меня, — грязно шепнул я ему на ухо. — Как тебе хочется.       И он покраснел, богом клянусь, покраснел!       Что-то я там говорил о том, что выяснять отношения — это по-пидорски. Правильно, настоящие мужики не разговаривают, они просто лапают друг друга, полуголые облокотившись на лестничные перила, рискуя сломать их и улететь вниз, сломав себе шеи. Славная картина открылась бы коронерам!       Он затолкал меня в душ, не обращая внимания на вопли про грёбаных чистоплюев, которые брезгуют родной британской землицей, там же засунул мне пальцы в задницу, вжав щекой в прохладный кафель и этим чуть остудив. Хотел бы я сказать, что он опять накачал меня какой-нибудь затейливой наркотой, но нет, это моя собственная, врождённая дурь. А может быть, и вовсе заразился безумием от этого психопата — кто знает, как оно передаётся.       Тёплая вода лилась сплошным потоком, смывая с нас грязь и остатки рассудка. Я захлёбывался ею, захлёбывался стонами, он шумно и хрипло дышал мне на ухо, потираясь членом о моё бедро и трахая пальцами, смазанными первым попавшимся под руку кремом, другой рукой плотно фиксируя затылок, как вцепившийся в холку зверь.       Вначале я принципиально не хотел делать за него его работу, но потом не выдержал и схватился за собственный член, опасаясь за сохранность грозящихся лопнуть яиц. Он, конечно, просек мой манёвр, повернул к себе лицом, заставил опуститься на колени и перехватил руки над головой, прижимая их к стенке. Ужасно неудобная поза, особенно учитывая то, что его эрекция тут же оказалась у моего лица.       Шизик никогда прежде не был со мной так груб, а возможно и стоило бы, с учётом того, что мой собственный член тут же дернулся, наливаясь ещё большим возбуждением от того, что я мог только самозабвенно отсасывать ему, периодически отфыркиваясь от попадающей в нос воды. Кончая, он отпустил мои запястья, вместо этого снова вцепился в волосы.       — Высунь язык, — приказал он, отдышавшись. — Хочу убедиться, что ты проглотил всё до капли.

***

      — Эй, как насчёт ответной услуги? — возмутился я, когда он потащил меня из душа — одна рука сжимает запястье, другая всё ещё в волосах, будто добычу в пещеру тащит. Какой-то он был на редкость напряжённый, несмотря на недавний оргазм.       В спальне подтолкнул меня в направлении кровати, а сам залез в ящик комода — один из тех, что на кодовом замке. По моему мнению, там должны были лежать чьи-то отрезанные пальцы, но, судя по предметам, которые Реддл кидал на кровать, — полный ассортимент секс-шопа.       — Я надеюсь, что всё это тщательно обработано после предыдущих жертв, — неловко пошутил я, пребывая где-то на грани между паникой и предвкушением, пока я не увидел то, что он достал последним и что заставило чашу паники всё-таки перевесить.       Опять долбаная маска. Одну он точно оставил внизу, значит, у него их несколько по всему дому раскидано.       Шизик смотрел на неё и явно колебался. Кинул быстрый взгляд на меня, снова на маску.       Я ещё до конца не понимал… Зачем я вру себе? Всё я понимал. Наверное. Может быть, он просто хочет, чтобы я думал, что догадался. Ничего не знаю наверняка, особенно когда яйца болят от возбуждения, а сердце колотится от страха. Я подошёл к нему и положил руку на маску.       — Тебе это не нужно. Я и так знаю, кто ты.       Из дневника Тома Реддла (вырванные страницы)       1763, 5-й рагфарас от Змеиного года, день Юноны.       Умный мальчик. Может быть, и не в академическом смысле, однако быстро схватывает, как нужно себя вести. Что в детстве — быстро и безошибочно найдя себе защитника, что сейчас — знает, что сказать и как прогнуться, чтобы пустить мои хищные инстинкты в другое, куда более созидательное русло.       Интересно, и кто же я, по его мнению? Сумасшедший с раздвоением личности? Травмированный человек, прячущий свои «неудобные» для общества порывы за маской? Маньяк, получающий удовольствие, запугивая свою жертву?       — И кто же я, Гарри? — вкрадчиво спросил я.       Он замялся, снова попытался выдернуть маску из моей хватки.       — Я хочу сегодня быть с Томом, а не с Волдемортом, — он попытался разыграть любимую карту. — Пожалуйста.       Зрачки такие расширенные, а лицо — будто смотрит на приближающееся к берегу цунами. При этом остро пахнет возбуждением — он хочет меня, научился меня хотеть — я же говорил, он всегда схватывал на лету.       В этот момент я так люблю его, что мог бы разорвать на клочки. Присвоить себе всё, ни кусочка не оставив остальному миру. Он так нужен мне, что просто не имеет права существовать от меня отделённым. Собственная дыхательная и кровеносная система, собственные мысли и чувства — слишком большая роскошь, привилегия, которой он не имеет права обладать без моего разрешения.       В этот момент я так люблю его, что позволяю ему и дальше не понимать, кто я.       Я надеваю маску.       Из дневника Тома Реддла       23 марта 2006 года.       Я бросил маску на пол, и он облегчённо вздохнул.       — Найду их все и сожгу, — пробурчал он. — Чтобы ты прекратил дурить.       — Как шкуру шелки? — рассмеялся я. — Брось, ты должен знать эту сказку. Морские оборотни. Если украдёшь сброшенную шкуру шелки — станешь его хозяином.       Продолжая говорить, я не забывал мягко подталкивать его в сторону кровати, пока он не был вынужден сесть на неё и начать отползать к изголовью — пока я не схватил его за щиколотку.       — Но этот шелки сам утащил тебя в своё морское царство, — я шутливо укусил его за ногу. — Продолжим с того, на чём остановились?       Судя по испуганным взглядам, которые он кидал на раскиданные по кровати приспособления для секса, возбуждение спало и Осколочек опять погрузился в сомнения и ненужные рефлексии. Поздно, уже некуда отступать. Я поставил колено меж его раздвинутых ног и взял наиболее безобидный предмет — ленточку со скользящим узлом.       — Вытяни руки, — постарался, чтобы голос звучал как можно мягче.       — Зачем? — он тут же занервничал.       — Ты сказал выебать тебя, как мне того хочется, — напомнил я, и он тут же мило порозовел. — Мне хочется так. Ну же, Осколочек, я же пошёл на уступки ради тебя — сделай для меня то же самое.       Беспроигрышный аргумент в любом споре с Гарри, которому претит сама мысль, что кто-то может для него сделать что-то просто так, без открытия долгового счёта.       Даже интересно, что послужило триггером для такого, можно сказать, судьбоносного момента в наших отношениях — его согласия. Нужно бы порасспрашивать об этом, когда он будет настроен говорить, но в тот момент мне было не до разговоров и излишних рефлексий. Напряжённое, натянутое как стрела восхитительное тело подо мной занимало всё моё внимание.       Я уже достаточно его изучил, чтобы знать, что и как нужно делать, чтобы настороженный взгляд расфокусировался под волной удовольствия, пульс участился, а на коже выступили очаровательные мурашки. Можно немного и понежничать, от меня не убудет, я и так был сегодня слишком несдержан. Однако Осколочек не отверг меня и, думаю, вовсе не из страха.       Он дисциплинированно поднял связанные руки над головой, но весь извертелся, явно недовольный моей неторопливостью.       — Ну сколько можно этих тисканий, Том? Я уже хочу кончить — и баиньки. Если забыл, как дрочить, то я и сам справлюсь.       Я хмыкнул, забавляясь. Большим пальцем потёр головку сочащегося смазкой члена, он зашипел от чересчур острых ощущений.       — Повернись на бок, — приказал я и потянулся за тюбиком с лубрикантом. Взглянул на этикетку — с анестетиком. Наверное, мне стоит надеть презерватив — и избавит от неприятных побочных эффектов смазки, и облегчит проникновение.       Он и не думал повиноваться, наблюдая за моей подготовкой.       — Гарри, — я добавил в голос мягкости. — Повернись на бок. Доверься мне, я всё сделаю правильно.       Осколочек закусил губу, на мордашке было написано: «Ебаться в жопу — уже неправильно», или что-то в таком духе.       — Это произойдёт в любом случае, верно? — спросил он.       — Да, — подтвердил я, весьма довольный ходом его мыслей. — Как именно — зависит от нас обоих.       Он неловко повернулся, сразу как-то сжавшись. Растянув резинку по члену (не зря тренировался!), я лёг сзади, шепнул в ушко:       — Мы как большая и маленькая ложечка.       Его плечи затряслись от сдавленного смеха.       Из дневника Гарри Поттера:       23 марта 2006 года.       Лёжа со связанными руками и беззащитной задницей, я тщетно пытался унять выкручивающую тело паническую атаку и думал: что со мной не так? Может быть, тётя была права и мамочка всё-таки принимала во время беременности какие-нибудь весёлые таблетки, потому я такой скудненький умишком и вышел? Ведь мог бы долбануть Шизика лопатой и спокойно сидеть сейчас в ближайшем отделении полиции, завёрнутый в плед, и рассказывать о своих злоключениях под скептическим взглядом констебля.       Реддл приобнял меня, прощебетал на ухо какую-то очередную херню, а я плавал где-то между возбуждением и ужасом, пока скользкие пальцы настойчиво проталкивались в моё тело.       — Скажи мне, если будет больно, — выдал он без всякого продолжения.       «Скажи мне, если будет больно — и я остановлюсь»?       — Мне больно, — сказал я, когда он попытался войти.       — Постарайся расслабиться.       «Скажи мне, если будет больно — и я дам тебе идиотский совет».       Странное покалывание внутри сменилось лёгким онемением, но мышцы судорожно сжались, стало страшно, что он сейчас не сдержится и патриотично порвёт меня на британский флаг.       Реддл тяжело вздохнул, будто насиловать меня — это невыносимо тягостная обязанность, которая безмерно его утомляет. Бедолажка.       — Подожди секунду.       Скрипнула кровать — он встал, без тепла его тела за спиной меня тут же начало знобить. Я не стал поворачиваться и смотреть, что там, позади, происходит. Может быть, вернулся за маской, чтобы совесть не мучила от того, что произойдёт дальше. Может, пописать пошёл. А может, вообще решил, что всё это ему не подходит, и ушёл додрачивать на змей.       — Вдыхай.       Перед моим носом оказался маленький стеклянный флакончик, а на затылок легла тяжёлая рука, не давая отстраниться. Я сделал рефлекторный вдох — будто дешёвый одеколон смешали с растворителем.       — Ещё.       — Это хлороформ? — обречённо спросил я.       В целом, я даже не против сейчас отрубиться и не участвовать в дальнейшем, поэтому не стал качать права и послушно сделал ещё пару глубоких вдохов.       Хмыкнув, он капнул немного содержимого флакончика на подушку у моего носа и отошёл.       Я почувствовал разливающееся по телу тепло и лёгкое головокружение. Внезапно мысль о сексе показалась куда более привлекательной, чем ещё пару минут назад. Когда руки Реддла снова оказались на мне, я, не сдержавшись, томно выгнулся в его сторону.       — Опять накачал меня чем-то, пидора-ас, — сладко выдохнул я, когда он практически без труда протиснулся внутрь и стал осторожно двигаться. — Я из-за тебя сторчусь и закончу тем, что буду в притоне отсасывать бомжу за дозу.       Его рука скользнула мне на шею, сжимая.       — Нет… — он толкнулся глубже. — Ты будешь отсасывать мне. И только потому, что тебе это нравится. Тебе нравится подчиняться. Нравится, когда всё решают за тебя. Можешь ворчать и сопротивляться сколько хочешь, но ты и сам это знаешь, — вторая рука легла мне на член.       Тон его голоса изменился, будто вместо Шизика меня увлечённо трахал кто-то другой.       — Ты меня не знаешь, — хрипло возразил я.       Неприятное ощущение, будто вместе с телом он решил трахнуть и что-то куда более интимное и ранимое. Душу? Разум? Комок тревог и комплексов, которые я называю своей сильной и независимой личностью?       — Знаю. Лучше, чем кто-либо другой. Знаю, как тебе важно чувствовать себя нужным и значимым — и я тебе это даю, даю с лихвой, именно поэтому ты будешь мириться с чем угодно, Гарри.       Меня снова бросило в жар. Не так и не об этом хотел я с ним поговорить по душам.       — Зачем ты мне всё это говоришь? — почти что всхлипнул я, с ума сходя от этого двойного вторжения — так приятно набухающим огненным шаром возбуждения внутри тела и ледяным скальпелем, взрезающим что-то гораздо глубже простаты. — Не хочу я тебя слушать.       Справедливости ради, он замолчал, оставляя меня наедине с мыслями и ощущениями. Трахал меня почти что нежно, плавно двигаясь внутри, под нужным углом (я же не совсем идиот, знаю про чудо-точку в мужской заднице). Рука неторопливо — даже слишком — скользила по моему члену, а губы исцеловывали шею и чувствительное местечко за ухом.       Отлично, шикарно. Я-то уж точно трахаюсь куда хуже.       Стоило мне забалансировать на грани оргазма, как он пережал член кольцом из пальцев, заставляя меня возмущённо взвыть.       — Хочу видеть твоё лицо, — объяснил он, помогая мне перевернуться на спину.       Я тоже хотел видеть его лицо. Во-первых, чтобы убедиться, что это действительно он. Во-вторых — божечки, каким же он красивым был сейчас — бездна в расширенных зрачках, припухшие губы, лёгкий румянец, растрёпанные волосы. Я стремительно голубел.       Под носом словно оказался одеколонорастворитель.       — Что это? — всё-таки спросил я. Какое-нибудь волшебное любовное зелье? Пыльца секси-фей? Гномья сперма?       — Это амилнитрит, Гарри, — округлил глаза он, смотря на меня как на идиота. — Расслабляет гладкую мускулатуру, ничего больше. Не хочу случайно тебя травмировать.       Мог ли я почувствовать себя ещё большим кретином?       — Значит, теперь мы уже не играем в волшебников? — разозлился я, на что он заткнул мне рот поцелуем, а в задницу снова пропихнул всё ещё возбуждённый — можно позавидовать его стойкости — член.       Меня прошило удовольствием — неужели моим собственным, а не наркотическим кайфом? Он отстранился, и я невольно потянулся за его губами. Всегда любил целоваться, даже с Шизиком. Особенно с ним, пожалуй. С Джинни приходилось быть аккуратным и… ну, ведущим. Том же врывался языком в рот с энтузиазмом молодого ретривера, так искренне и напористо. И уже почти научился не стукаться со мной зубами.       Я закинул связанные руки назад, расслабляясь и молчаливо позволяя ему делать всё, что заблагорассудится, на что он ускорился, мой член тёрся об его крепкий рельефный живот. Чувствовал ли я себя теперь менее (куда уж) мужчиной? Вроде нет. Я этого так боялся, что стоит чужому причиндалу оказаться в моей заднице, как она превратится во влажную, прости господи, киску, а я стану самочкой, которую трахает доминантный самец.       Нет, вот это вот про доминантного самца вполне ощущалось при каждом движении, природа его не обидела, но наш секс был явно далёк от гетеросексуального. Даже не знаю, как объяснить. Есть всё-таки какая-то неуловимая разница.       В общем, вместо самочки я ощущал себя просто каким-то более неудачным самцом, что уже утешает. Интересно, даст ли он мне побыть сверху?       — А когда я смогу тебя трахнуть? — не откладывая в долгий ящик, спросил я.       Он вытер со лба дорожку пота — умаялся, бедный.       — Обсудим это потом, Осколочек. Неподходящее время.       Ну да, обсуждать мои проблемы с привязанностью — подходящее время. А то, светит ли мне добраться до его девственной задницы, — не подходящее. Ладно, не очень хочется обострять этот вопрос, лёжа связанным под маньяком, не настолько я всё-таки расхрабрился.       Но настолько, чтобы скрестить ноги за его спиной в своеобразном объятии. Угол проникновения чуть изменился в очень правильном направлении, выбив из моей головы все лишние вопросы.       Кончая, я старался держать глаза открытыми, десятикратно усиливая удовольствие искорками благоговения, светящимися в его жадном взгляде.       Из дневника Тома Реддла       06 апреля 2006 года.       Он сбежал.