Осколки

Из дневника Гарри Поттера: 10 марта 2006 года.       В сущности, я могу понять, почему эта долбаная шлюха Джинни не стала меня искать. Мужем я был негодным — нищий, невнимательный, чересчур наивный. Отцом тоже хреновым. Ну, об этом я уже сто раз писал, но где еще можно заняться безлимитным самобичеванием, как не в личном дневнике?       Какой пример я бы подал Альбу, если бы меня нашли и освободили? Представляю сцену в начальной школе:       — Мой папа — герой! Он констебль и ловит преступников!       — Это фигня, вот мой папка точно герой! Он убивает террористов на Ближнем Востоке! Альб, а твой папа?       — Мой как-то попал в плен, его там ебали во все щели (справедливости ради — пока не во все, но дело за малым), накачивали наркотиками и читали вслух «Грозовой перевал», но он почти не спятил, так что отсосите!       Нет, пускай мой мальчик лучше растет с мыслью, что его отец — бросивший семью мудак.       Откуда мне, сироте, вообще что-то знать о том, что такое семья? Мама вот знала. Ее картины наполнены такой скрытой нежностью, что сразу видно — она знала, что такое любовь. Особенно мне нравится семейный портрет ее авторства — рыжеволосая женщина, мужчина в очках, маленький пухлощекий мальчик. Мама, папа, я.       Джинни, я и Альбус.       Обе семьи, которые я потерял, до безобразия похожи друг на друга.       Я теперь часто провожу время среди ее работ. Можно сказать, это мой личный кабинет, как у Тома. Он в своем работает (или строит планы по порабощению мира, не знаю), я в своем прилежно себя ненавижу.       У меня для этого даже есть собственное кресло, торшер и развесистое дерево в кадке.       — Плачущий инжир, — пояснил Шизик, втаскивая горшок в комнату.       — Сам ты инж… Зачем это здесь?       — Для красоты и кислорода, — он пожал плечами. — На первое время, пока ты не придумал, как здесь все обставить. Я заказал каталоги с новыми коллекциями, выберешь себе мебель.       Я молча смотрел на то, какую бурную деятельность он развел. Из комнаты вела еще одна дверь в небольшого размера ванную комнату. Маленький холодильник для напитков. Глубокое кресло. Просторная кушетка.       — Ты меня сюда переселяешь? — не выдержал я, наконец.       Он вопросительно поднял бровь.       — Эта комната была заколочена, почему? Что ты планируешь тут устроить?       — Разметь уже места для картин, — попросил он. — Багеты вот-вот привезут, нужно подготовить для них стену.       Шизик явно собрался слинять, но я загородил ему проход.       — Ответь на мой вопрос — что все это значит?       После той херни с массажем он опять стал вести себя странно — если вообще можно сказать «странно» о человеке, который тебя похитил. Я бы сказал, что он начал меня избегать. Не то чтобы меня это волновало, но…       Волновало.       — Тебе же нужно личное пространство, — завертелся он как уж на сковороде.       «Охренеть! — мысленно восхитился я. — Не прошло и полугода, как он выучил понятие личного пространства!»       — Срать тебе всегда было на мое личное пространство, — не поверил я. — Том, какого хрена волшебного в твоей голове творится?       Мой похититель посмотрел на меня глазами побитого щеночка, нежно провел пальцами по щеке, будто собираясь поцеловать.       — Разметь место для картин, — буркнул он и сбежал.       Я не самый внимательный человек, но от меня не ускользнуло, что в комнате массивная стальная дверь, а на окнах — толстые решетки. Из дневника Тома Реддла: 10 марта 2006 года.       Волдеморт его пугает.       Раньше я считал нас единым целым, но теперь между нами появилась кардинальная разница — его мой мальчик боится, меня — нет.       Я не понимаю, почему, ведь я-Волдеморт куда сильнее, умнее, могущественнее меня-Тома. Возможно, дело во внешнем облике, но вряд ли Осколочек столь поверхностен, чтобы это играло ключевую роль.       Сколько я себя помню, Волдеморт всегда приходил тогда, когда не мог справиться Том. С давних пор, еще когда эта часть меня не получила своего имени, она уже была во мне, росла и крепла.       Гарри сам выпустил ее наружу двадцать лет назад и не ему теперь решать, кто из нас больше достоин его любви. Из дневника Гарри Поттера: 20 марта 2006 года.       За две недели благословенного игнора я успел уже весь известись и:       1) Набить новый рекорд в «змейку» на своем бесполезном мобильном;       2) Исписать стены в комнате всеми известными мне неприличными словами в самых разных вариациях, тем самым разметив места под картины;       3) Выучить на саксофоне «Harlem Nocturne» и десять раз сыграть его под дверью кабинета Тома.       Мы, конечно, изредка пересекались за приемами пищи или вежливо здоровались, столкнувшись в коридоре. Как добрые соседи.       Багеты для картин будто сами материализовались у дверей моей комнаты, но я понятия не имел, что с ними делать, а спросить откровенно постеснялся. Так же постеснялся и попросить меня отпустить, раз уж я ему теперь не нужен. День за днем ждал, когда он подойдет и скажет: «Спасибо за беспокойство, ты можешь идти» и, может быть, выпишет чек.       Интересно, мне дадут рекомендательное письмо, чтобы я мог приложить его к своему резюме? Что-то вроде: «Навыки борьбы оставляют желать лучшего, как и чувство юмора, из положительных сторон — быстро освоил техники минета. Отличная кандидатура в качестве пробной жертвы для невзыскательных начинающих маньяков».       Мы, конечно, все еще спали в одной постели, но он предпочитал приходить в спальню поздно ночью, когда я уже спал, и убегать до того, как я проснусь. Пару раз я просыпался и смотрел на его мерно двигающуюся во сне грудь и ангельски спокойное лицо и думал — сделал ли я что-то не так? Должен ли был позволить отыметь себя в задницу на массажном столе? Почему меня вообще это все волнует? В чем смысл моего существования?       Я отвык так надолго оставаться наедине с собой. Забыл, насколько это мучительно. Из дневника Тома Реддла: 1763-й рагфарас от Змеиного года, день Сатурна       «Том бы со мной так не поступил», — сказал тогда Гарри, моля о пощаде. Глупый Осколочек совсем не знает Тома и на что он способен.       Симулякрам всегда больше нравился Том, но Гарри — человек, даже больше, чем человек, так почему же? Неужели дело и правда только в смазливом лице? Неужели он такой же, как и множество других, тех, кто слетался на привлекательную оболочку, как пчелки на мед. Пытались прикоснуться, липли, надоедали в надежде, что я снизойду до того, чтобы испачкать свою постель мерзким человеческим теплом.       Но ведь именно ко мне Гарри первый раз прикоснулся, не к Тому.       Том поступает неразумно, пряча Осколочка от меня. Поместив в комнату, куда я не смогу проникнуть — верно, из-за чар матери Гарри, очередной рыжей шлюхи. Я убил ее, потому что знал, что она нас разлучит. Точно так же, как нас разлучила другая, та, что околдовала его, заставила на себе жениться. Когда я приду к власти, все рыжие сгорят в Адском пламени.       Том думает, что я наврежу нашей самой великой ценности? Дурак. Он — маска, красивая маска, которую я ношу. Я голос в его голове, который он привык заглушать таблетками и прятать, но мы оба знаем, что неотделимы друг от друга.       С каждым днем весны я просыпаюсь, становлюсь сильнее. И для Гарри пришла пора поближе познакомиться с нами обоими. Из дневника Гарри Поттера: 22 марта 2006 года.       Подумать только, я жаловался на то, что меня игнорируют? Возможно ли быть еще большим идиотом? Я не могу поверить, что… Господи. Господи. ГОСПОДИ. Из дневника Тома Реддла ̶1̶7̶6̶3 ̶5̶-̶й̶ ̶р̶а̶г̶ф̶а̶р̶а̶с̶ ̶о̶т̶ ̶З̶м̶е̶и̶н̶о̶г̶о̶ ̶г̶о̶д̶а̶, ̶ ̶д̶е̶н̶ь̶ ̶С̶а̶т̶у̶р̶н̶а̶ ̶2̶2̶ ̶м̶а̶р̶т̶а̶ ̶2̶0̶0̶6̶ ̶г̶о̶д̶а̶.̶ ̶1̶7̶6̶3̶5̶-̶й̶ ̶р̶а̶г̶ф̶а̶р̶а̶с̶ ̶о̶т̶ ̶З̶м̶е̶и̶н̶о̶г̶о̶ ̶г̶о̶д̶а̶, ̶ ̶д̶е̶н̶ь̶ ̶С̶а̶т̶у̶р̶н̶а̶ ̶2̶2̶ ̶м̶а̶р̶т̶а̶ ̶2̶0̶0̶6̶ ̶г̶о̶д̶а̶.̶ ̶Ч̶т̶о̶ ̶т̶ы̶ ̶н̶а̶д̶е̶л̶а̶л̶, ̶ ̶о̶н̶ ̶б̶ы̶л̶ ̶н̶е̶ ̶г̶о̶т̶о̶в̶ ̶! ̶ ̶Я̶ ̶с̶д̶е̶л̶а̶л̶ ̶т̶о̶ ̶н̶а̶ ̶ч̶т̶о̶ ̶у̶ ̶т̶е̶б̶я̶ ̶н̶е̶ ̶х̶в̶а̶т̶и̶л̶о̶ ̶с̶м̶е̶л̶о̶с̶т̶и̶, ̶ ̶к̶а̶к̶ ̶и̶ ̶в̶с̶е̶г̶д̶а̶!       Господи. Из дневника Рудольфа Лестрейнджа 23 марта 2006 года.       Я знаю Тома Реддла больше десяти лет. Помню его еще перепуганным приютским мальчишкой, на голову которого свалилось внушительное наследство.       Это было одно из первых моих дел как юриста, почти безнадежное. На стороне кузины почившего были настоящие акулы, я против них — мелкая рыбешка. Я согласился помочь почти бесплатно, за крошечный аванс, остальное мне полагалось получить из наследства. Если, конечно, оно все-таки попадет в руки «больного на голову бастарда», как выразилась Виктория Гарднер, приходящаяся Тому двоюродной теткой. Родственнички. Сколько еще таких дел я повидаю за свою дальнейшую карьеру… Белла — юная красотка, числившаяся при Томе Реддле-старшем сиделкой и экономкой, — свидетельствовала о том, что хозяин был в здравом уме и твердой памяти, когда составлял завещание, но лечащий врач, доктор Морисс, встал на сторону Виктории. Мол, «не стал бы Томми оставлять все деньги сыну кастрировавшей его ведьмы».       А потом… мисс Гарднер подписала отказ от наследства. Почти выиграв дело. Мы встретились для заключения договора, она была чрезвычайно бледной и кидала встревоженные взгляды на Тома. После я спросил его, в чем дело, но он только пожал плечами и улыбнулся. «Я просто заглянул к тете в гости. Визит вежливости, знаете ли, » — безмятежно сказал он. И выписал мне чек на двадцать тысяч фунтов.       В тот день я сделал предложение Белле с кольцом с бриллиантом в три карата и подумал, что Том Реддл не так уж и прост.       Как юрист мистера Реддла, я был в животном ужасе, когда он позвонил и сказал: «Я сделал это, Рудольф. Осколочек снова со мной», но это и близко не сравнится с теми чувствами, когда приехал к нему домой после того, как Том четыре дня не выходил на связь, и застал этот бедлам.              Повсюду комья земли, следы грязной обуви. Лопата у входа. Лестница усыпана разбросанной одеждой — куртка, джинсы, брюки, даже — о боже! — чьи-то трусы от «Кельвин Кляйн»!       Я был полностью уверен, что «Осколочек» закопан в саду. Возможно, в расчлененном виде. Сердце сжалось от жалости — нужно было помочь парню тогда, когда он просил передать записку, но я подумал, что ему ничего не грозит… Нехорошо, конечно, покрывать преступления клиента, но Том уверял, что они любят друг друга, еще с приюта любят, просто Поттеру тяжело дается развод…       Вздор, конечно. Я навел справки на Поттера еще когда Том стал им бредить. Усыновлен в пять лет, пробыл в приюте всего несколько месяцев. Если они когда-то и встретились, то мельком и в далеком детстве.       Глаза Тома горели незнакомым лихорадочным блеском. Я знал, что — и чем — он болен, конечно, но мы говорили об этом всего два раза. Первый — при знакомстве: «Видите ли, Рудольф, мне ошибочно приписан ряд неприятных диагнозов, которые адвокаты мисс Гарднер могут использовать в качестве аргумента. Вам следует знать об этом, чтобы мы смогли выиграть это дело», и второй — полгода назад: «Ты — единственный, кого я могу назвать другом, поэтому мне придется попросить тебя об одолжении. Каждый день в полдень я буду отправлять тебе сообщение — неважно какое, важна регулярность. Если я пропущу один день — нестрашно, но если три подряд — прошу тебя, приезжай, навести нас с Гарри», — и добавил странное: «Три дня — это срок, который человек может прожить без еды и воды без критичного вреда для здоровья».       Как бы тяжело ни было признавать это, но Том всегда был отличным манипулятором и лжецом.       Дверь в спальню я открывал, уже находясь в первобытном ужасе, судорожно вспоминая, кому из «своих» людей в полиции можно позвонить.       Полумрак, шторы задернуты. Едва не запнулся обо что-то, опустил глаза — жуткая карнавальная маска. В постели два обнаженных сплетенных тела — пока неясно, живые или мертвые. Когда раскрытые шторы впустили солнечный свет, Поттер поднял лохматую голову и сонно сощурился, закрыл глаза рукой, на запястье — узел из шелковой ленты. Следом, потягиваясь и зевая, проснулся Том.       — Ох, Рудольф, не сваришь ли кофе? Из дневника Гарри Поттера: 23 марта 2006 года.       Стыд — мое второе имя. Первое… тут у меня нет цензурных вариантов, и даже богатый запас нецензурных не позволяет описать, насколько глупо я себя чувствую с того момента, как встревоженный Рудольф Лестрейндж ворвался к нам в спальню.       Все началось с того, что я мирно лег спать, а посреди ночи проснулся от того, что кто-то настойчиво пытается просунуть мою ступню в носок. — В чем дело? — сонно спросил я, открыв один глаз. За ним последовал и второй, когда я увидел в изножье кровати Волдеморта. — Бля…споди, Том, опять?       — Нам нужно идти, — глухо, сквозь маску, ответил Шизик. — Одевайся.       — Куда? — простонал я и глубже зарылся в одеяло, надеясь, что он отвалит. — Ночь на дворе.       Шизик нагло сдернул его с меня — теплое, безопасное, утяжеленное, пахнущее чистотой и его любимым одеколоном… Когда его посадят, я попрошу отдать мне это прекрасное одеяло в качестве моральной компенсации. И ортопедическую подушку. И матрас. К роскоши быстро привыкаешь.       — Вставай! — рыкнул он. Если Том-без-маски был доставуче-милым и до жопы пугающим, то Том-Волдеморт обходился вторым. Я тряхнул головой, возвращаясь в реальность.       — Никуда я не пойду с тобой, пока не скажешь, в чем дело! — мужественно пискнул я. — Нельзя игнорировать меня две недели подряд, чтобы потом будить среди ночи и заставлять тащиться невесть куда!       Шизик на мгновение завис, затем подошел к шкафу, достал оттуда джинсы и джемпер и кинул их в меня. — Одевайся, Гарри. Тебя ждет подарок.

***

      Мне никогда особо не дарили подарки. Справедливости ради, большую часть из них я получил уже в плену. Джинни обычно ограничивалась дежурными галстуками или одеколонами, близких друзей у меня никогда и не было, а от жизни с родителями остались только смутные воспоминания.       Вспомнилось типичное Рождество у Дурслей: Дадли срывает упаковочную бумагу с бесконечных коробок с игрушками, пока ковер под ним не начинает напоминать слипшийся шар конфетти. Этак на пятой коробке его взгляд скучнеет, движения становятся механическими, резкими — устал, бедняжка. Большая часть игрушек будет отвергнута, я втайне надеюсь, что они достанутся мне, но… По горькому опыту, Дадли принципиально сломает их так, что сгодятся только в помойку. Туда я их и понесу на следующий день — гору сломанных роботов, порванных раскрасок, два мешка смятой упаковочной бумаги…       Я не многое знаю о подарках, но знаю точно, что если тебе дают в руки лопату и ведут в лес посреди ночи, то вряд ли тебя ждет там что-то хорошее. Из дневника Тома Реддла: 23 марта 2006 года.       Дома сущий бардак.       Рудольф настоял на том, чтобы я принял лекарство и немного отдохнул. Я согласился, но при следующих условиях:       1) Он остается в моем доме, но не ходит никуда, кроме кухни, гостиной и гостевой уборной;       2) Не прикасается к моим вещам, в том числе Осколочку;       3) Поставит в печь замаринованную накануне рыбу;       Ну и что же я увидел, когда проснулся?       За окном уже начало темнеть. Земля убрана, пол вымыт, вещи отправлены в мусорку. В гостиной воистину пасторальная картина — в одной руке у Осколочка банка колы (и еще три, пустые, стоят рядом), в другой — кусок пиццы, ноги закинуты на журнальный столик. Рудольф сидит в кресле и что-то бодро пишет в своем лэптопе.       Я тихо покашлял, знаменуя свое присутствие. Оба вздрогнули, синхронно повернули на меня свои виноватые лица.       — Я дал тебе неясные инструкции, Рудольф? — зловеще спросил я. — Какая из моих просьб показалась тебе невыполнимой?       — Я лучше пойду, — подскочил Гарри, стряхивая с себя крошки, — и тут и след его простыл.       Я проводил его нежным взглядом, а когда раздался топот ножек по лестнице — убедился в том, что он пошел в правильном направлении, а не, скажем, на улицу.       — Не пытался уйти? — спросил я, сбрасывая на пол коробки с пиццей. Надо бы сжечь. И дать Осколочку антидот — неясно же, кто ее готовил. — Отрадно.       — Пытался, — пожал плечами Рудольф. — Но я сказал ему, что ты меня убьешь, если проснешься и обнаружишь его исчезновение. А у меня жена и маленький ребенок.       Я усмехнулся. Пустая банка из-под колы хрустнула под ботинком.       — И с каких пор Белла — счастливая мать?       — С тех самых пор, как мне пришлось давить на жалость твоего чересчур совестливого пленника.       Да, узнаю своего Осколочка.       — Ему просто был нужен повод, чтобы остаться, — я сел на диван, тщетно подавляя мечтательную улыбку, думая о том, как я вознагражу его за послушание и верность. И за сегодняшнюю ночь, разумеется. — И он мне не пленник.       — Том, — Рудольф посмотрел на меня как на тяжело больного — взгляд, который я ненавижу больше всего. Кажется, кое-кто забыл свое место. — Я не знаю, в какие игры вы вдвоем играете, но он сказал, что ты держал его в подвале.       — Всего-то пару месяцев, — фыркнул я, слегка расстроенный тем, какой Гарри, оказывается, сплетник. — Ему нужно было слегка пообвыкнуться.       Рудольф покачал головой.       — Я хочу удостовериться, что ты ясно осознаешь тот факт, что если парень пойдет в полицию, то тебя можно будет обвинить в похищении, удерживании против воли и — судя по тому, что я видел в спальне — изнасиловании.       Я разозлился. Меня мутило от лекарств, мысли в голове текли тяжело и апатично, как всегда после дневного сна. Нелепые обвинения стали последней каплей.       — В мой кабинет, — рявкнул я. — Еще не хватало, чтобы тебя услышал Гарри.       Когда захлопнулась тяжелая, звукоизолированная дверь, я открыл мини-бар и достал бутылку содовой. Собственного изготовления, разумеется. Прислонил к горящей щеке — стало легче.       Рудольф без приглашения устроился в кресле, губы поджаты, воплощает собой последний оплот совести. Как будто бы она когда-то была у меня. Как будто бы она когда-то была у него.       — Как поживает Рабастан? — спросил я, и губы на миг распахнулись, будто Рудольфу срочно потребовалось глотнуть воздуха.       Под сероватой кожей заиграли желваки, он отвел взгляд.       — Нормально. Чист уже три месяца, если ты об этом. Тот рехаб в Гилфорде здорово ему помог. Думаю… Все будет хорошо.       Пятый по счету реабилитационный центр — а Рудольф все еще наивно надеется, что его младший братишка слезет с иглы. Когда я в первый и последний раз увидел этого выцветшего белобрысого подменыша, то сразу сказал, что нет никакого смысла тратить на него время и деньги, но, умирая, госпожа Лестрейндж взяла со старшего сына обещание заботиться о младшем брате. Глупо.       Еще будучи щенком, подменыш угодил в неприятную историю, забравшись в компании друзей по шприцу в дом к одной благопристойной семейной паре за деньгами на очередную дозу. Казалось бы, мелкое правонарушение, если бы ублюдки вдобавок там вдоволь не покуражились.       Рабастан, сущий придурок, оставил свое ДНК буквально везде — кровь от пореза разбитым стеклом, сперму в несчастной миссис Лонгботтом, блевотину на ковре, хорошо хоть додумался надеть перчатки. Ему повезло еще в двух вещах — он, отстав от своих подельников, в панике кинулся к дому брата, а его брат позвонил мне.       Я не склонен к благотворительности и, будь это кто-то другой, сразу повесил бы трубку. Впоследствии я спросил Рудольфа, — почему он обратился за помощью именно ко мне, — тот ответил просто: «Я знаю, почему Виктория Гарднер отозвала иск о наследстве». Рудольф — умный человек. Всегда полезно иметь при себе кого-то умного, алчного и по гроб обязанного.       Подельников, конечно, схватили, и они прокололись, что в эту чудесную ночь с ними был еще третий, кое-как смогли вспомнить его имя. Супруги не смогли бы дать показания: один, после недолгой комы, остался парализован, а другая угодила в психбольницу, но у них оставался спрятавшийся в шкафу сынишка — робкий тюфяк, который толком и не смог узнать в отмытом, переодетом и накачанном налоксоном Рабастане одного из нападавших. Подменыш до этого ухитрился ни разу не попасть в поле зрения полиции, поэтому ни его отпечатков, ни образцов ДНК у них не было. Связи Рудольфа, мои деньги — и эксперт написал, что анализ спермы непригоден для идентификации личности. Он же и взял у Рабастана кровь — и здесь я несомненно горд своей идеей засунуть паршивцу под кожу дренажную трубу, заполненную чужой кровью и антикоагулянтами. Кровью щедро поделился один из моих приютских приятелей, умственно отсталый Крэбб, готовый на что угодно ради лишней сотни.       Обвинения с Рабастана были сняты, он отправился в оплаченный мной реабилитационный центр, первый среди многих, а его брат смеет сейчас сидеть передо мной и кидаться глупыми обвинениями.       — Итак, Рудольф, — холодно начал я. — Во-первых, твои грязные инсинуации абсолютно неуместны. Как ты посмел назвать меня насильником?       — Я просто предположил, что между вами есть… интимная связь, — уклончиво ответил он. — Как твой адвокат, я должен видеть картину полностью — на случай, если мне придется защищать тебя в суде.       Я разозлился еще пуще. Он намекает на то, что Осколочек не оказался бы в моей постели добровольно?!       — Твоя задача — не допустить судебного разбирательства в принципе. Тем более, оно вовсе не в твоих интересах — как соучастника.       Он побледнел еще больше.       — Если мне придется давать показания… Черт, Том, я же не знал, что все зашло настолько далеко!       — Не знал? — я ухмыльнулся. — Рудольф, ты провел бракоразводный процесс, закрыв глаза на фальшивую подпись, не говоря уж о всем остальном. По сути, именно твоя помощь позволила так гладко и бескровно вытащить мистера Поттера из его никчемной жизни. В противном случае, мне пришлось бы инсценировать убийство. Не волнуйся, дело не дойдет до полиции, тем более — до суда. Гарри не такой.       Он прикрыл глаза ладонью, размышляя.       — Ума не приложу, зачем тебе это все, Том. Я знаю, что ты боле… что у тебя есть некоторые особенности, но ты никогда… — он встрепенулся от резкого осознания. — Ты делал так раньше? Поттер — не первый?       На мгновение я подумал, что сейчас не сдержусь и выпотрошу его заживо.       — Ты за кого меня принимаешь, за серийного маньяка? — ядовито спросил я. — А теперь — благодарю за помощь, если мне еще раз понадобятся твои услуги или дружеский допрос — я позвоню.       Он тяжело встал, уже у самой двери спросил:       — И все же — почему именно он? Что в нем такого особенного?       Я ответил ему так же, как и доктору Слизнорту много-много лет назад:       — Ничего. Он просто мой — и этого достаточно. Из дневника Гарри Поттера: 23 марта 2006 года.       Пока Шизик занят с Руди (кстати, неплохой мужик, заказал мне пиццу, соскучился по этому дерьму), у меня есть немного времени, чтобы записать события этой дикой ночи. Как минимум, чтобы отвлечься от саднящей боли в многострадальной заднице — хотя, если честно, я думал, что будет хуже.       Не знаю, сколько раз уже я писал, что не горжусь собой, но коль уж начал быть честным, то не помешает и повторить — я никогда не был склонен к героизму. Страх меня парализует, вводит в состояние древнее и первобытное. Принцип «Бей или беги» на мне не работает, моя защитная реакция это «Замри, скули и надейся на лучшее».       Удивляюсь, как эволюция позволила мне размножиться.       Я покорно шел за Шизиком в темный лес (на самом деле, мы едва ли отошли от дома, прежде чем остановились у древнего на вид дуба), беспрестанно повторяя: «Том, пожалуйста, давай вернемся, мне холодно и жутко», но он меня не слушал. Потом протянул лопату, задумчиво отмерил пару шагов от корней и очертил носком своего неприлично дорогого ботинка (Тьерри Эрмес от такого, верно, перевернулся в гробу) небольшой круг на земле.       — Копай, — коротко бросил он мне.       Это уже ни в какие ворота.       — Эй, — возмутился я. — Я еще и могилу себе копать сам должен, чтобы ты ручки не натрудил? Гребаный буржуй.       «Бей, беги или проявляй классовую ненависть».       В свете луны мне показалось, что его маска приняла непонимающее выражение… эээ, лица.       — О чем ты, Осколочек? — невинно спросил он, но меня уже было не остановить.       — Я понимаю, что ты, поди, навоображал себе всякого, в этой твоей идиллической картинке Стокгольмского синдрома, где я безумно благодарен тебе, что ты меня похитил, ты ведь такой ценный приз — красивый, богатый, заботливый, умный… Не подходи ко мне, паскуда! — пригрозил я, замахиваясь лопатой, и он отступил. — Вырвал меня, тупого и убогого, из моего ничтожного существования, облагодетельствовал по старой дружбе.       — Гарри… — он снял маску, и мне стало сложнее дышать.       Я вертел в руках эту чертову лопату как меч, готовый защищаться до последней капли крови — пока не договорю. А потом — сам вырою себе эту чертову могилу, руками буду копать, если придется. Залезу под землю и умру там, только чтобы не видеть это красивое встревоженное ебало.       — Только это было мое существование! Моя жизнь, уж какую заслужил! И тут ты появляешься, причиняешь мне любовь, заставляешь почувствовать себя кому-то нужным — даже так! Хотя бы так! Господи, да никому в моей жизни в голову не приходило осведомляться, что я хочу на обед, о чем мечтаю или на какой высоты подушке мне удобнее спать! Не подходи, дослушай меня, твою мать!       Возможно, я опять плакал. Настоящий мужчина не должен плакать, разве что пустить пару слез по боевому другу, собаке или, на худой конец, усопшей жене. Вот Том Реддл никогда не плачет. Странно, что его глаза сейчас так блестят — может, аллергия? На меня, например.       — А ты — ты во всем такой весь из себя великолепный, но как маньяк — полный ноль, слышишь? — моя истерика приобретала такие масштабы, что если в радиусе десяти километров кто-то живет, то они определенно вызовут полицию. — Маска эта твоя нихрена не пугает, поучился бы у Майкла Майерса или Джейсона! Я бы уже триста раз мог сбежать, или убить тебя, задушить во сне! Член твой драгоценный, блядь, откусить и в Палату мер и весов сдать! И мотивы у тебя дурацкие, вся эта магия-хуягия... Придумал бы чего поинтереснее! — тут мне захотелось обиженно топнуть ножкой. Стало себя очень жалко — даже психопат ради меня, бедолаги, постараться не смог. — А еще ты… ты не имел никакого права вначале признаваться в любви, потом игнорировать меня, а потом полениться даже… Тебе надо — сам и копай! — и я швырнул в него лопатой.       Разумеется, он ее поймал. Замер, растерянно хлопая глазами, потом буркнул: «Ладно», — и начал копать. Я даже залюбовался этим зрелищем. Жаль, оно длилось недолго. Очень скоро металл обо что-то звякнул, Шизик наклонился и вытащил небольшой грязный стальной кейс.       — И что это? — я скрестил руки на груди. — Пыточные инструменты? Набор фокусника? Килограмм кокаина?       — Там… Лорд Волдеморт, — глухо сказал он. — Вернее — медицинские выписки, мои приютские дневники… Я подумал, что ты захочешь узнать меня получше.       Издав дикий вопль, я бросился на него и повалил — прямо в кучу выкопанной влажной земли.