видимо, ведьма

Тревога! Подъём! Что случилось? Пока ничего, но мне что-то приснилось А что, я не помню, Я помню, что это был сон, Я куда-то бежал, я не помню, куда и зачем этот бег. Сплин – «Тревога»

      Сразу по прибытии в Москву он чувствует, как всё идёт через задницу.       На первом же светофоре его подрезает какой-то наглый ниссан, минут тридцать он проводит в безнадёжной пробке, и уже подъезжая к дому Ромы получает смс-ку «Сорри, задерживаюсь, подожди пока где-нибудь». И сразу следом – «Минут 50 или типа того». Мечта лечь наконец, после шести часов за рулём, на диван и выдохнуть тает. Ярослав бросает взгляд на смартфон – половина двенадцатого, репетиция назначена на час. Если уж Рома задерживается, проще поехать на неё пораньше. Но сначала – выпить кофе и позвонить. – Алло? – Привет, Саш, – Ярик зажимает телефон между ухом и плечом, дёргает дверь, проверяя, закрылась ли машина. Всё как всегда в порядке, но так почему-то спокойнее. – Ага, – в трубке шумит улица, и её слышно лучше, чем голос Казьмина, но это обстоятельство не слишком мешает. – У тебя же только дневные «Шахматы» сегодня? – Ага, – Саша то ли не хочет говорить на ходу, то ли нарочно прикалывается, наверняка – и то, и другое. – Что вечером делаешь?       В трубке хмыкают. Ярик открыто улыбается и, плотнее прижав телефон, чтобы расслышать ответ, толкает дверь в ближайшую кофейню. Тут безлюдно и уютно, шуршит вентиляция, тихо переговариваются две девушки-бариста и звучит какая-то ненавязчивая музыка. – Да вроде отдохнуть хотел. А ты уже приехал что ли? – Руслан поставил ещё одну репетицию перед блоком… Мне капучино средний, оплата картой, спасибо… Поэтому да, приехал пораньше, Рома приютил. Неделю тут буду точно. – Понял. У меня с завтрашнего дня совсем мясо в расписании будет, так что ничего особо предложить не могу, – пока одна из девушек пробивает заказ, вторая отходит к кофемашине. После гула трассы едва слышная мелодия и голос Саши кажутся блаженной тишиной. На последнюю фразу Ярик кивает телефону, спохватывается, вполголоса угукает. – Но сегодня ещё нормально. – Можем где-нибудь в центре посидеть. – Не, не хочу ездить. Приходи в гости.       Ярослав забирает капучино – бумажный стаканчик приятно греет ладони – и садится за стол у окна. Время обеда ещё не настало, и на улице почти никого, только редкие сгорбленные прохожие. Может быть, думает он, не так уж всё и через задницу, а нервы и смутная тревога – это просто усталость сказывается. Немного кофе, немного спокойствия, немного уверенности в планах на предстоящий день – и сразу станет легче. – Давай, – он делает глоток, потом, почти сразу – ещё один. Удовольствие ощущается физически. – Я тогда часов в семь приеду, наберу тебя по пути. – Ага, – опять говорит Саша, на этот раз уже откровенно веселясь. Шум улицы по ту сторону трубки стихает, и Ярик, не желающий отвлекать, быстро сворачивает разговор. Они ещё успеют поговорить вечером.       Через несколько глотков Ярик решает взять ещё и что-нибудь сладкого к кофе, может, трубочку со сгущёнкой или улитку, но поднимается из-за стола – и тут же оседает обратно.       Шаткое умиротворение рушится. Затылок прожигает ощущением чужого взгляда.       Ярослав загнанно, как дикий зверь, оборачивается и всматривается в улицу за окном. Там по-прежнему никого, кроме случайных прохожих. Высоко стоящее на безоблачном небе солнце слепит глаза, и из-за того, как оно отражается в стекле, разглядеть что-либо в отдалении трудно, но зрение здесь и не нужно – Ярик отчётливо чувствует этот взгляд, цепкий, изучающий, и по телу пробегает нервная судорога. Он дёргает головой и рывком встаёт, чуть не опрокидывая стаканчик. Взгляд исчезает. – Что-нибудь ещё? – осторожно интересуется бариста, заметившая его движение. – Нет, благодарю, – он стоит как истукан, не предпринимая попытки ни выйти из-за стола, ни вернуться на место, и мысленно считает до десяти. Всегда помогало. Это пустое волнение, случайность, мания преследования, что угодно – от аффирмаций на мгновение становится легче, но в мозгу пульсирует: это не просто так, не смей расслабляться.       В конце концов сил хватает на то, чтобы покинуть кофейню, стараясь умерить шаг, и по пути к машине зайти ВКонтакте и написать Руслану короткое «буду на площадке к 11:30». Бессмысленное по сути сообщение, но нужно чем-то занять руки. И меньше думать.       Так или иначе, странный взгляд больше не возвращается. Ярик заводит машину, всё внимание направляя на улицу, сосредотачиваясь, и во время выезда из дворов крутит головой даже больше, чем нужно, но ничего не замечает и не чувствует – наблюдатель действительно ушёл. Первый, почти животный испуг проходит, уступая место трезвым рассуждениям. Уставиться на него, единственного посетителя кофейни, мог любой проходящий мимо человек. Кто-то – маловероятно, но фандом разрастался, а потому – мог его узнать и зависнуть на время, не решившись зайти и поздороваться.       Но ощущения твердили об опасности, а им Ярослав привык верить. Он выехал на широкую дорогу и плавно перестроился в левый ряд.       Когда ему было пять, он впервые почувствовал что-то… другое. Неуловимо отличающееся от всех «нормальных» ощущений, такое, как будто вот-вот начнётся тахикардия (хотя тогда он этого слова, конечно, не знал), жжение под кожей, в груди, перетекающее в живот и по плечам, рукам, к кончикам пальцев. Это был какой-то глупый, давно уже забывшийся эпизод из детсадовской жизни: подрались ли дети или воспитательница начала громко ругаться на них за что-то, Ярик не помнил, но тогда он страшно разволновался, стал прерывисто дышать, и – закричал. Оглушительно, бессмысленно завыл на одной ноте. Все отшатнулись и будто застыли. С тумбы слетела игрушечная чашка. Какого-то мальчика вырвало. Никто ничего не понял, но Ярик точно знал, что это случилось из-за него. Когда вечером он решился рассказать это маме, её лицо помрачнело. – Ярослав, какая ерунда, забудь, – сказала мама, и поскольку его полное имя из её уст не предвещало добра, он послушно забыл.       На слепяще-яркое солнце наконец наползают облака, недостаточные, чтобы угрожать миру дождём, но такие, при которых больше не нужно щуриться от света. Ярик останавливает машину, без труда найдя место на полупустой парковке, и со вздохом откидывает голову. Надо собраться.       Когда ему было, может, лет восемь или около того, он захотел испытать сам себя. «Какая ерунда» продолжалась, пусть и не была частым гостем; начав ходить в школу, мальчик заметил, что это происходит вообще от любых сильных переживаний – подобное понимание тоже спокойствия не добавляло. Переволновавшись от внезапной необходимости идти в медкабинет на манту он – не поднимаясь с места на задней парте – так грохнул дверью кабинета, что замок заклинило. В столовой, увидев из угла, как пятиклассники толкаются у буфета, силой оттесняя какую-то девочку-первоклашку, так швырнул одного из них, что тот едва не навернулся через ближайший стол. Всё случалось само, обычно – даже без его желания. Он просто чувствовал… испуг? тревогу? злость? Это ещё предстояло выяснить. Мамино строгое лицо выветрилось из памяти достаточно, чтобы больше не быть препятствием, Ярик выбрал день, когда уроков не было, а родители надолго уехали по таинственным взрослым делам, выбрал самую потёртую кружку (меньше жалко), поставил её на тумбу в кухне, сам сел на табуретку на почтительном расстоянии и уставился на неё с самым серьёзным видом. Ничего не происходило. Через несколько минут Ярик поёрзал и поставил табуретку чуть ближе. Никакого результата. «Надо расстроиться», – подумал он и стал усиленно вспоминать все самые грустные ситуации, которые с ним случались. В голову, как назло, ничего не приходило. Хотелось съесть что-нибудь сладкое и поиграть в Сегу, но он упрямо сидел, сгорбившись, на табуретке и всматривался в кружку. – Ну разбейся, – попросил он жалобно. – Тебе сложно, что ли?       Кружка многозначительно промолчала. – Ты там заснул?       Он вздрагивает от ритмичного тук-тук-тук по стеклу, отрывает застывший – надо же было так задуматься – взгляд от руля и переводит на приоткрытое окно. – Руслан. – Доброе утро, – по шкале жизнерадостности вид Руслана можно оценить на три шота эспрессо. Или один американо с коньяком. Ярославу остаётся только шумно выдохнуть – в первую секунду он подумал, что это пугающий наблюдатель вернулся, ломится к нему в машину и хочет… Ну, чего-нибудь хочет. Обокрасть, убить, заставить рассказать все спойлеры к предстоящему – слава богу, ещё почти через два месяца – концерту. – Доброе, – всё же отвечает он, пока глушит двигатель. – Я не заметил, как ты приехал. – Я давно приехал. Вышел сейчас покурить, смотрю, ты подъехал – и всё. Ни слуху, ни духу, ни движения, – Руслан усмехается и приветственно пожимает протянутую руку. – Я уж подумал, может… – Бедный мальчик уже не дышит? – Да сколько можно! – Что, уволишь? – Ярик немного веселеет, но тут же одёргивает себя. Ненавязчивая шутка удивительно навязчиво напоминает об их далёком (сколько времени прошло? года три, что ли) квартирнике с вечными «увольнениями», после которого они пошли в какой-то ресторан поужинать и выпить, а потом почему-то не стали расходиться, а долго гуляли по Васильевскому острову. И было так светло, спокойно и трепетно, что в одном из опустевших к ночи скверов они долго, счастливо смеялись над чем-то дурацким, а потом Ярик вдруг сделал шаг навстречу Руслану, оказавшись с ним лицом к лицу, и поцеловал в уголок губ. Ничего больше не было. Руслан никак не отреагировал, не ответил, но и не оттолкнул, и во время следующего блока Ярик старательно избегал его, чувствуя себя трусом и дураком. Надежд он не питал, но испытывал в равной степени смущение и раздражение от того, что не понимал Руслановых мыслей на этот счёт.       Впрочем, по всему казалось, что Руслан инцидент близко к сердцу не воспринял, а то и вовсе забыл, посчитав несущественным и случайным. – И весь блок играть одному? – он улыбается спокойно, так, словно не заметил чужого замешательства. – Мечтай.       Руслан ждёт у машины и смотрит в никуда, напевая что-то себе под нос, пока Ярослав перекладывает в сумку одежду для репетиции и воду. Они вместе заходят в здание, когда Ярик изо всех сил пытается не обернуться – спину снова холодит незнакомый пристальный взгляд.

***

– У меня опять едет крыша. Или за мной следят. – Утром ты звучал менее пессимистично, – Саша отступает назад, позволяя другу зайти в квартиру, а не вываливать все новости с порога. В прихожей сумрачно, горит только стильный торшер в конце коридора, и как-то по-шамански едко пахнет благовониями. Ярик стягивает с плеч куртку и втягивает носом воздух – на лице, сохраняющем нечитаемое выражение, проскальзывает сочувствие. – Снова Раиса Павловна? – и, после паузы и кивка: – А вонь ты зачем развёл? Я думал, обоняние уже не… – Ты правильно думал, – недовольство, которое сквозит в Сашином голосе, можно ощутить физически. Он хмурится и отводит взгляд. – Не спрашивай. Давай, разувайся, на кухне уже выветрилось.       Пока Саша гремит заварочным чайником, Ярослав садится на табурет, пожимая ноги под себя, и крутит между пальцев высокий гранёный стакан. Тогда, в детстве, ставшая жертвой эксперимента кружка всё-таки не разбилась. Часов под рукой не было, а если бы и были, засекать время – только зря отвлекаться, но Ярику казалось, что он провёл без движения часа три. Затёкшие ноги жгло, и от сосредоточения разболелась голова, но он сидел и сидел, жмурился до боли и быстро-быстро дышал, как будто это должно было помочь кружке разбиться или хотя бы упасть на обшарпанный линолеум…       А после – провалился в темноту.       Пришёл в себя он на этом самом линолеуме, с ощущением абсолютной пустоты в голове и покалывания пальцев. Первая мысль была – «Получилось?», а потом Ярик открыл глаза. По кухне как ураган прошёлся: шторы кое-где были оторваны от карниза, скатерть содрана со стола, обои под потолком отошли от стены и свисали уродливыми клочьями. Немного пахло горелым. Кружка как оплот спокойствия стояла на тумбе.       Вернувшиеся родители ничего не сказали. А может и сказали, Ярик не помнил, а помнил только, как сразу после этого сильно заболел, а потом месяцев семь лечился – психика отозвалась на усталость и стресс нервным тиком, частым, неприятным, болезненно сводящим всё тело в приступе напряжения и разрешающим его резким, нелепым подёргиванием плеч и головы. Мама таскала его к неврологу, а он до того испугался, что пообещал себе навсегда забыть про все эти странности, которые детское воображение успело очертить «магией». – Хватит смотреть мне за спину. Мне начинает казаться, что там маньяк с топором, – оповещает Ярик, когда Сашин взгляд становится совсем уж застывшим. – Раскольников по наши души, что ли? – усмехается тот. – Тебе виднее. Саша издаёт полувздох-полусмешок. – Виднее, это точно, – повторяет он и поворачивается к закипевшему чайнику. – Всё, не смотрю, извини. Никакого Раскольникова, – в его тоне слышна улыбка. – Там Раиса Павловна. Говорит, тебе надо меньше напрягаться, морщины на лбу будут.       Они знакомятся на кастинге в «Онегина» и как-то сразу находят общий язык, оба не до конца понимая, что их зацепило. Веселятся, шутят на грани фола, понимают друг друга, без преувеличений, с полуслова, по полночи не спят, разговаривая про работу, игры, жизнь. Ответ обнаруживается после бутылки вина на двоих.       Мальчик, владеющий (и владеемый) странной энергией, и мальчик, видящий призраков, знакомятся на кастинге в «Онегина» и как-то сразу находят общий язык. Ярик рассказывает, как в детстве не мог справиться сам с собой, а став подростком «подсел» на иглу рок-концертов, поняв, что необъяснимым образом может восстанавливать силы и наполняться, забирая часть энергии у толп фанатов. Он был худым, болезным пацаном, нашедшим наконец способ справляться и с неуверенностью, и с банальной постоянной простудой. Отыскавшим рецепт внутренний силы – и всё равно, как он работает. Ставшим, наконец, артистом в надежде не только «присасываться» к чужим толпам, но и собирать свои. Саша делится тем, как в одиннадцать лет чуть не попал в психбольницу, наивно признавшись матери, что по вечерам общается с дедом. Давно умершим, да, но на что это влияет, если Саша видит его, видит всех их, стариков, девушек, детей. Не одновременно, конечно, – привидения не гуляют по улицам, как люди, – но когда они не могут упокоиться из-за неоконченных дел или хотят появиться в этом мире ещё ненадолго.       Несколько долгих вечеров они взахлёб говорят о том, что привыкли скрывать от всего мира, выпивают ещё две бутылки вина, хохочут сами над собой и на мизинчиках обещают друг другу долгую-долгую дружбу.       Ярик выясняет, что мизинчиковая клятва так же хорошо работает в двадцать, как и в десять. – Ну? – Саша ставит перед ним стакан, уже наполненный чаем, и усаживается напротив с выражением готовности ко всему. – Что? – Крыша едет, ты сказал. У тебя же, вроде, не было мании преследования. Или всё, одна репетиция Рейстлином – и гудбай, Америка? – Я не знаю, – выдыхает Ярослав. К вечеру, после долгой дороги, напряжённой репетиции и постоянной тревоги, сил ни на что не остаётся. – Я как будто… Это с утра началось, как я приехал. Ничего не происходит, я никого не видел, но такие вещи – ты про них просто знаешь. Как твои эти, – он кивает куда-то назад. – Но я не вижу, а… Мне на лопатки как будто давит. Взглядом этим.       Саша кивает, молча, без подколов, и какое-то время задумчиво молчит. – А ты не считаешь… – начинает он, но резко обрывает сам себя. Его глаза начинают блуждать между лицом Ярика и дверью в прихожую. – Что? – Она говорит, – Саша сосредоточенно моргает и хмурится. – Говорит, что он сейчас внизу.