видимо, ведьма

Мне не даёшься ты малой кровью, Нам не суждено в одном и том же месте. Секс без любви мне совсем не интересен. Painoboy – «Ведьма»

      Спектакли в субботу проходят, в общем, неплохо, но как в тумане – Ярослав гримируется, играет Даламара, потом – Рейстлина, в перерыве успевает залить в себя чашку капучино и перекинуться парой слов с Лёшей Толстокоровым, но в мыслях – воскресные показы с рок-бэндом. И сидят они там настолько прочно, что ничему иному места не остаётся. В телеграме повисают непрочитанные от Шварца (возомнившего, видимо, себя коучем по магии), а динамично перемещающийся между курилкой, гримёркой и сценой Руслан не только не вызывает ни единой эмоции, но и кажется совершенно не стоящим внимания.       Ночью Ярик долго ворочается. Музыканты приедут на сапсане к десяти, около часа им понадобится, чтобы добраться до ДК, плюс время на найтись, собраться, разобраться – где-то с половины двенадцатого можно начать настройку звука, с двенадцати – саундчек с артистами. Они проговорили это раза три, но – беспокойство не тётка. Или это было про голод? Он встаёт с постели, не включая света крадётся в кухню, находит какую-то приторно-сладкую шоколадку, возвращается, дожёвывая, расправляет на диване смятую простынь. Женя настаивает на том, чтобы, если уж Ярику неймётся практиковаться, не прочитав до конца даже одной книги, он по крайней мере делал это с пользой – пробовал применить на практике, на сцене, там, где привычно ощущать энергию и жить с ней. Может, этот совет и стоит того, чтобы к нему прислушаться – думает Ярослав перед тем, как наконец засыпает.       Наутро ни о колдовстве, ни о каких советах он не вспоминает – проснувшись за сорок минут до будильника с пронзительно-яркой мыслью «Лишь бы не опоздать!», доезжает до ДК с радиоактивной энергичностью, созванивается, списывается, раздаёт указания, настраивает и проверяет звук, «чекает» артистов и непрестанно благодарит судьбу за опыт работы звукорежиссёра. Сидя за пультом, он чувствует себя почти спокойным.       И всё равно, когда начинается спектакль, его пробирает дрожь.       Музыка, знакомая до невозможности, тщательно отрепетированная и, в общем, им самим изменённая, – где больше, где меньше, где просто переложенная на рок-бэнд, – в просторном зале звучит совсем иначе, чем на репетициях. Ещё мощнее, ещё ярче. Ярика разрывает эмоциями – с одной стороны, волнением и за музыкантов, и за артистов, и за всю техническую составляющую, с другой – счастьем на грани неверия: неужели это происходит в реальности?

***

      Музыка на поклонах кажется раем для ушей – Ярик утомлённо откидывается на стипнку стула, выдыхая. Ансамбль, Смерть, Даламар с Пар-Салианом, артисты на остальных ролях – привычное, приятное, почти счастливое зрелище. И наконец – возможность расслабиться.       После основной части поклонов Ярослав быстро пробегает от звукорежиссёрского пульта к сцене – вставший на поклонах и гудящий овациями зал позволяет это сделать совсем незаметно. Едва он встаёт рядом с артистами, помощник режиссёра выносит ему букет из-за кулис. – Ого! – искренне удивляется Ярик и улыбается – и коллегам, и залу, и Руслану. – А чего босиком? – Я что-то упарился, – отвечает он невпопад, улыбаясь. – Ярослав босиком, представляете? – не успокаивается Руслан, поворачиваясь к залу и одной рукой указывая на ноги Ярика. В его голосе слышится смех, а ещё – искренняя забота. Вот ведь, о себе бы так заботился, выходя курить без куртки. – До чего довёл себя... В общем, Ярик, спасибо тебе большое. – Тебе. – Да мне-то за что?       Вопрос ради вопроса – Ярослав нарочито качает головой и жмёт плечами, прижимая к груди букет. Зал притихает и ещё несколько раз взрывается аплодисментами, когда Руслан дарит цветы Даше, Фёдору и Паше. Последний успевает чуть не выронить букеты – их набирается целая охапка – и наплести что-то про необходимость поменять «кьюшку». Ярик хлопает по инерции и рассматривает зал: при включённом свете видны даже отдельные лица, и это удовольствие – смотреть на людей, пришедших к ним, счастливых – никогда ему не надоест. – До вечера! – кричит Руслан, и зал шумит в ответ. Теперь точно закончили. Смогли.       За кулисами – гомон и весёлые разговоры. Отыграли. Усталость возьмёт своё чуть позже, а пока – ажиотаж и, немного, спешка – уже и вечерний спектакль не за горами. Ярослав ещё на сцене, после прощания со зрителями, ловит Руслана за рукав: – Мне через полчаса уже на грим, но давай перед этим косяки по звуку обсудим. – Господи, дай хоть глоток воды сделать, – Руслан коротко смеётся, едва не роняя охапку цветов. – Можно просто Ярик.       Пока они идут по коридору к Руслановской гримёрке, Ярик успевает дружески хлопнуть пробегающего мимо Пашу по плечу, бегло попросить у кого-то из волонтёров сделать ему кофе и едва не врезаться в одного из своих же музыкантов. – Всё супер было, совсем немного есть претензий, я вас соберу минут через пятнадцать, – бросает он, вслед за Русланом заворачивает в одну из гримёрок и бережно притворяет дверь – в коридоре шумновато. Комната встречает его неожиданной пустотой – на стульях лежат несколько курток, две сумки и рюкзак, но из артистов – никого. – Ты себе личную гримёрку выделил, что ли? – Это не мне, просто вещи тут бросил, – Руслан сгружает цветы на ряд длинных столов и расстёгивает молнию на лежащем тут же рюкзаке, стремясь найти бутылку воды. – Так что, в двух словах, как тебе звук? – Ярик садится на край стола на почтительном расстоянии от букетов. – Про переходы между сценами я сам уже понял, но наверняка где-то внутри надо подкрутить?       Руслан находит-таки воду и делает несколько крупных глотков, жестом призывая Ярослава немного подождать. – В целом всё хорошо, – говорит он. – В любом случае разбор полётов после вечернего показа проведём, а из того, что можно сейчас подправить – всего пару вещей, – он закручивает крышку и убирает бутылку обратно в рюкзак. Существенные замечания касаются, действительно, только двух сцен – где подкрутить звук, где, насколько возможно, уменьшить или сгладить паузу, где дать чуть больше эффектов на голос. Параллельно снимает, вешая на спинку ближайшего стула, плащ, открепляет накладные пряди – уменьшить работу девочек-гримёров – и рукой взъерошивает волосы. – В общем, это и всё. Мне местами было непривычно, но тебе эти аранжировки уже хорошо знакомы, будет нормально. – Ага, – Ярик сохраняет длинную заметку, которую писал попутно с комментариями Руслана, и кивает. – Отлично. Спасибо. – У меня, в общем, всё, если ты спешишь на грим, – произносит Руслан, вытаскивая откуда-то мобильник и сосредотачивая всё внимание на нём. На секунду поднимает глаза: – Ты молодец. Держи в голове то, что я тебе вчера говорил про вводные репетиции.       Он не ждёт ни реакции, ни ответа, а уставляется обратно в экран. Глядя на печатающего что-то в телефоне Руслана, Ярослав чувствует нарастающее раздражение. Его не выгоняют прямым текстом (хотя, справедливости ради, могли бы), но от этой мирной тишины становится только лучше понятно, что разговор окончен. И нет ни одного повода злиться, – он правда спешит и на грим, и к музыкантам на разбор полётов, – но от очередного упоминания прошлого, этих репетиций, вылившихся в странные события, спутанные чувства и неприятные недоговорки, что Ярика охватывает досада. И от этой досады хочется задать какой-нибудь некрасивый вопрос, поставить в тупик, привлечь к себе внимание. – Почему мы тогда так об этом и не поговорили?       Руслан перестаёт печатать, но уточняет, не отвлекаясь от телефона: – О чём? – Ярику от такого незамысловатого ответа хочется вскочить, оттолкнуть Руслана и пнуть стоящее рядом мусорное ведро с такой силой, чтобы оно отлетело на другой конец гримёрки и с глухим пластиковым звуком – бам – ударилось о стену. – Руслан, серьёзно? – выпаливает он, вцепляясь пальцами в край стола, чтобы удержать себя от резких движений. Руслан смотрит на него молча, и от чужого молчания Ярослава штормит ещё сильнее. Переживания, стресс и уже успевшая накопиться усталость вырываются наружу, не дают сохранить контроль, заставляют злиться. – Обо всём? Да, я дурак, не подумал, сделал хрень, но ты мог хотя бы что-то сказать. Ярик, отвали, Ярик, у меня вообще-то есть жена, Ярик, я нормальный мужик, что ты лезешь, – он чувствует, как речь превращается в скороговорку, но не может остановиться – кажется, если он первый скажет все эти фразы, тысячу раз прокрученные в голове, не так больно будет услышать их от Руслана. – Может, не прямо тогда, но когда-нибудь? Что-нибудь? Нет, ни одного слова, а теперь мы делаем вид, что ничего нет. Или всё, два года прошло – срок годности вышел, ничего не считается? – Три.       Слишком глубоко упав с чан с собственной яростью, с торопливой жаждой высказать всё, что зрело в сознании, Ярослав не успевает уловить смысл короткой ответной реплики. – Чего? – Три года, – повторяет Руслан. – Не два.       Шестерёнки в голове крутятся с такой силой, что странно, как на такой оглушительный треск ещё не сбежались люди со всего здания. Ярик, нелепо ссутулившись и уставившись на ноги Руслана в высоких Рейстлиновских сапогах, тихонько покачивается из стороны в сторону. Нет, глупость какая, это совершенно ничего не значит. Два года, три – какая Руслану, явно давно об этом забывшему, может быть разница? Какая разница ему могла бы быть, если бы он забыл? – Ясно, – невыразительно произноси он себе под нос. – Я решил лишний раз не ворошить. Подумал, ты и сам всё понял, – Руслан подходит к сидящему на столе Ярику так осторожно, как подходят к дикому животному, которое может наброситься и разодрать в клочья в любой момент. Подходит – и легонько приобнимает одной рукой за плечи. Это абсолютно дружеское объятие, и похлопывающая по спине ладонь напоминает об этом, как ничто другое, и Ярослава берёт оторопь от непонимания, что делать дальше. – Ты и понял, конечно, видишь. Мозгов-то хватает, мы в этом вон до сих пор убеждаемся, – Руслан хмыкает. – Музыкантов организовать, аранжировки, растолкать всех – это почти талант.       Руслан самым очевидным образом пытается съехать с неудобной темы, но Ярика волной накрывает такая усталость (и от стресса после дневного показа, и от этого разговора, и от предвкушения вечернего спектакля), что он закрывает на это глаза.       Закрывает – и на секунду ему кажется, что они снова вдвоём в пустом репетиционном зале, бьются над ролью, которая им обоим дала больше, чем можно описать словами. И глаза опять краснеют от подступающих слёз, а Руслан обнимает его, и всё хорошо.       Мираж тает. – Если придётся задержать следующий спектакль, – Руслан мягко отстраняется и протягивает Ярику руку, помогая слезть со стола. На какое-то мгновение их лица опять оказываются слишком близко, но ничего не происходит. Зачем, думает Ярослав, было о чём-то говорить, если ничего не меняется? Старое-доброе игнорирование скользких тем. – За тобой будет штраф. – Да ладно, – Ярослав зацепляется за предплечье, встаёт на ковролин – он приятно щекочет босые ступни – и вопреки утомлённости улыбается. – Натурой расплачусь. – Ну-ну. – Я не шучу, – уголки губ в противовес словами подрагивают, но в глазах – серьёзность и напряжение. Ещё не поздно свести всё к смеху, если что-то пойдёт не по плану (был бы план).       В гримёрке тихо, как будто стены обиты звукоизоляционным полотном. – Тогда давай, – Руслан не улыбается.       Ярик несколько раз моргает и стоит неподвижно, пытаясь уловить и не улавливая ни намёка на иронию. Одёргивает футболку, пальцами перебирает в воздухе, хочет нервно сцепить руки за спиной, но думает – нет, это совсем странно (хотя куда уж страннее). Он медленно, по-прежнему давая им обоим шанс отступить, опускается на колени, не спуская с Руслана глаз. Руслан стоит прямо, а во взгляде – такое спокойствие, что Ярик, вопреки сюрреалистичности происходящего, доверяется. – Я только… – начинает он, но чувствует руку в своих волосах и замолкает, бессознательно ластится под неё. Сердце от такого незначительного жеста расходится в стуке, который отдаётся в ушах. Кажется, если пойти дальше, оно не выдержит.       Если остановиться сейчас – тоже.       Ярик подаётся чуть вперёд и утыкается носом в ширинку, медленно выдыхает. Нерешительно целует сквозь плотную ткань джинсов. Он всякое пробовал в шестнадцать, когда искал себя, но то было исследование, игра. А сейчас страшно – что, если ошибётся, облажается? Что, если Руслан оттолкнёт его, уйдёт? После такого не выйдет просто работать вместе. – Не грузись, – серьёзно говорит Руслан, пропуская между пальцами его волосы на затылке и оттягивая назад. Горло опасно обнажается. Ярослав послушно откидывает голову, смотрит снизу вверх и его прошивает такая волна стыда и робости, что хочется осесть на пол, обнять Руслана за икры и заплакать. – Дай руку.       И в глазах – тепло, а в голосе – такая сталь, что нельзя ослушаться. Ярика пробирает до костей от этого контраста, он беспокойно облизывает пересохшие губы и исполняет – иначе это не назвать – приказ. Руслан перехватывает запястье и кладёт худую ладонь себе на пах. В кончиках пальцах едва ощутимо покалывает, а ушах замирает такая звенящая тишина, что собственное дыхание кажется громом.       Пальцы подрагивают, и Ярослав давит эту дрожь, ведёт выше, к ремню, успевая почувствовать потвердевший под рукой член. Шлевка ремня легко поддаётся, пуговица, молния, плавное движение вниз, вдоль бёдер, спуская джинсы. Ярик весь превращается в сплетение ощущений и эмоций, возбуждение кружит голову, он старается дышать через нос, втягивает щёки, помогает себе руками, иногда поднимает глаза и с щенячьей преданностью ловит Руслановский взгляд – вот он я, весь тебе, распоряжайся как пожелаешь.       Самому Ярику, когда Руслан опускается на пол рядом с ним и, разгорячённо дыша ему в висок, запускает руку ему в штаны и очень правильно сжимает член, хватает всего нескольких уверенных движений ладонью.       Они сидят рядом на смешном зелёном ковролине в гримёрке, раскрасневшиеся и взъерошенные, как подростки. Руслан приходит в себя первым – поднимается, передаёт Ярику пачку каких-то салфеток со стола, критически осматривает своё отражение в зеркале. – И что дальше? – окликает его Ярик за секунду до того, как тот успеет выйти из гримёрки. Руслан останавливается спиной к нему, но не разворачивается, и он добавляет тише: – Это было вместо разговора? Или…       Руслан недолго молчит, а затем в три шага возвращается к уже поднявшемуся на ноги Ярику, оставляет невесомый, едва ощутимый поцелуй на его лбу и отступает назад, не позволяя к себе прикоснуться. Каких-то полметра между ними кажутся пропастью. – Пора готовиться к спектаклю, Ярослав, – говорит он негромко, и у Ярика в сердце всё обрывается.