Бегство от судьбы

1.

      Лима, обхватив себя за плечи, сидела на берегу реки, и смотрела не бесконечно далекие звезды. Их безучастность ко всему происходящему на земле успокаивала ее и служила доказательством того, что даже если весь твой мир рушится, Вселенная продолжает существовать.       Она задрожала под порывом холодного ветра, но от одной мысли, что ей придется вернуться в палатку, становилось тошно. Ей не хотелось быть окруженной стенами. Она нуждалась в пространстве и свежем воздухе, пусть даже ледяном.       За спиной у нее послышался шелест гальки. В точности такой же, как и вчера, когда Амала спешила к ней и Габриэлю, сидящим на этом самом месте. Казалось бы, вокруг ничего не поменялось, но вместе с тем все было совершенно иначе. После всего, что пришлось им пережить за последние часы, уже ничто не могло быть прежним.       Лима обернулась и встретилась глазами с Габриэлем. На ее немой вопрос «Что?» он ответил так же безмолвно: «Ничего нового». Он опустился рядом, набросил ей на плечи свою куртку. Пропитанная теплом любимого человека, она приняла Лиму в свои объятия, и девушка немного расслабилась.       — Зачем ты сидишь здесь? – спросил он ее. – Холодно ведь.       — Не хочу идти в палатку, – призналась она. – Не могу себя заставить.       — Будем ночевать под звездами?       — Тебе не обязательно…       — А ты думаешь, что я оставлю тебя тут одну?       Он приобнял ее за плечи.       — Если хочешь побыть здесь, тогда давай вместе. Сейчас нам нужно держаться ближе. Она сдалась, опустила голову на его плечо, позволив полностью укрыть ее от всего внешнего мира.       — Что теперь будет? – ее голос звучал тихо, едва различимо в шуме горного потока.       — Поедем домой. О’Брайан обещал помочь. Пара дней, и нас отправят в Лондон.       — А…       — Они тоже.       — Оба?       — Конечно. Мы вчетвером начали этот путь, вместе его и закончим.       Лима помолчала. Чтобы задать следующий вопрос, ей понадобилось собраться с духом.       — Почему она это сделала? – уже на первом слове голос ее сломался, а к концу фразы она уже не могла сдержать всхлипа.       — Она считала, что так будет лучше. Это был ее способ защитить всех нас.       — Неужели нельзя было иначе?..       — Я не знаю, – Габриэль притянул ее к себе поближе, – не знаю…       — Нам нельзя было ее отпускать одну ночью. Если бы мы пошли все вместе, все обернулось бы иначе.       — Мы ведь не знали. Оба думали, что она спит в своей постели.       — Я не смогу простить себе этого, Габриэль, – слезы неконтролируемым потоком текли по лицу Лимы.       — Не говори так, – он сгреб ее в свои объятия и поцеловал в макушку. Зарывшись лицом в копну ее рыжих волос, он пытался побороть подступающие слезы. — Мы сделали то, что она просила – вытащили Киллиана.       — Ты думаешь, он сможет нормально жить после всего этого?       — Он боец. Он справится.       Ему хотелось бы придать голосу большей уверенности, но ей попросту неоткуда было взяться.       — Мистер Грант, сэр, – к ним приблизился солдат, – сержант О’Брайана просит вас зайти к нему в штаб.       Габриэль взглянул на Лиму.       «Пойдешь со мной?»       «Нет, побуду здесь.»

***

      В такой поздний час в штабной палатке не было никого, кроме сержанта. Он стоял, заложив руки за спину, и разглядывал карту. На звук шагов не обернулся, а сразу заговорил:       — Мне удалось получить разрешение на эвакуацию. Послезавтра вас и ваших друзей переправят на базу в Карачи, оттуда – самолетом в Лондон. Так что у вас есть немного времени, чтобы прийти в себя.       — Прийти в себя?       Хриплый, изменившийся до неузнаваемости голос заставил его, бывалого вояку, вздрогнуть.       Посреди палатки, опираясь бедром о стол, стоял бледный, осунувшийся, мало похожий на человека Киллиан. Одной рукой он поддерживал другую, туго перевязанную и зафиксированную. Кровь пропитала бинты и вот-вот должна была начать капать на пол.       На лице капитана, больше напоминавшем обтянутый кожей череп, блестели воспаленные глаза. Он буквально вонзил их в сержанта, пригвоздил взглядом к месту.       — Какого черта, Лайтвуд? – после секундного замешательства, встрепенулся он. – После лошадиной дозы морфия, которую тебе вкатили, ты сутки должен быть в отключке.       Он пододвинул ему стул, кивком пригласил сесть.       — Зачем меня опять накачали? – спросил Киллиан.       — Во-первых, если бы тебе не сделали укол, ты бы разнес всю санчасть. Для человека с такой кровопотерей ты проявлял удивительно рвение. Грозился разгромить все и всех, если тебя не отпустят и не дадут вернуться за ней.       При слове «ней» Киллиан вздрогнул, а О’Брайан понял, что оплошал. Этой темы нельзя было избежать, но для начала Киллиана нужно было разговорить и вытащить из него всю возможную информацию. А теперь тот уже не мог думать ни о чем другом.       — Где она? – пытаясь придать своему слабому, хриплому голосу твердости, спросил Лайтвуд. – Где Амала?       О’Брайан посмотрел на него пристально, пытаясь спрогнозировать, какой будет реакция его товарища. Не бросится ли он на него и не свернет ли в порыве гнева шею?.. На всякий случай он сел на свое место, отгородившись от Лайтвуда столом.       — Она здесь, в нашем лагере.       Тень облегчения и надежды скользнула по лицу Киллиана.       — Мы с Грантом вернулись за ней спустя некоторое время. Тебя пришлось вырубить и оставить вместе с Лимой в машине. Так что прости, если на затылке будет шишка.       Неуверенная ухмылка О’Брайана разбилась о каменное выражение лица Киллиана. Он прочистил горло и продолжил.       — В пещере уже никого не было. Амала лежала там одна с ножом в животе. Сперва мы подумали, что это дело рук Дубея. Он мог ударить Амалу, а потом скрыться через какой-то другой ход. Но потом стало очевидно, что она сама это сделала. Амрит пропал без следа.       Несмотря на ночную прохладу, в штабной палатке стало душно, из нее будто выкачали весь кислород.       — Амала тоже потеряла много крови. Мы привезли ее в наш госпиталь без сознания. Вас оперировали почти одновременно. Правда, твоя операция длилась намного дольше. Хирург твою руку как конструктор собирал.       Он посмотрел на перевязанную конечность и небольшую лужицу крови на полу.       — Он смог сохранить руку, но нет уверенности, что она будет работать как раньше. Слишком обширные повреждения. Он как мог, сшил мышцы и сосуды, кость тоже со временем срастется. Но будет уже не так как раньше, пойми.       — Плевать на руку, – бесцветно ответил Лайтвуд, – нужно было просто отрезать и не заморачиваться. Что с Амалой?       О’Брайан набрал в грудь побольше воздуха. Пересказывать Киллиану слова врача о том, что эту ночь Амала, скорее всего, не переживет, он не собирался. Но и городить перед товарищем воздушные замки не хотел. Нужно было придерживаться нейтральных слов.       — Она все еще без сознания. Жизнедеятельность очень слабая. Мы сделали все возможное, но пойми, это полевой госпиталь, и возможности у нас…       — Отведи меня к ней, – Киллиан слишком резко поднялся на ноги и чуть не упал. – Отведи сейчас же.       — Я отведу, – возникший в палатке Габриэль подошел к Киллиану, взял его под локоть и кивнул О’Брайану, мол, «Скоро вернусь». – Заодно сменит тебе бинты. И попросим привязать к кровати, чтоб не бегал.

2.

      Как и любая санчасть, эта насквозь пропахла спиртом, лекарствами и кровью. Вытянутая палатка с рядами коек вдоль стен была почти пуста и погружена во мрак. На посту сидел санитар и крутил марлевые шарики.       Увидев двух вошедших мужчин, одному из которых явно нужна была медицинская помощь, он сразу отбросил свое занятие, жестом показал на ближайшую койку и поднес все необходимое для перевязки.       — Вам нужно лежать, сэр, – пытался увещевать Киллиана санитар, – у вас здесь швы и кровь. Нужно дать время, чтобы зажило.       Киллиан не смотрел на него, он рыскал глазами по палатке, пытаясь увидеть хоть на одной из коек знакомый силуэт.       — Девушка здесь? – спросил Грант.       Санитар кивнул в глубину помещения. Уточнять, о какой именно девушке идет речь, необходимости не было. Такая пациентка тут была одна за всю недолгую историю лагеря.       Габриэль положил тяжелую руку на плечо вскочившего было Лайтвуда и силой заставил его сесть.       — Сперва твоя рука. А Амала никуда не денется.       Ему пришлось прикусить язык, чтобы не сорвалось «уже».       Перевязка длилась долго. Сперва сняли пропитанные кровью и антисептиками бинты, и Киллиан увидел, на что теперь похожа его рука. Чуть ниже локтя по всей окружности предплечья ее обвивал грубый шов, сделанный черными хирургическими нитками, вокруг стежков запеклась сукровица. Кожа вокруг была воспаленной, припухлой, бугристой.       Однако внешний вид конечности мало его заботил.       — Нужно было просто отрезать ее, – мрачно сказал Киллиан.       — Это такая благодарность хирургу, который ее сохранил? – фыркнул Габриэль. – Учти, если не будешь выполнять все, что тебе велит врач, то ее в итоге придется отнять. Она просто не заживет. Так что постарайся, чтобы несколько часов кропотливой работы хирурга не прошли даром.       Киллиан не слушал. Он сконцентрировался на боли. Она разъедала руку выше шва, но ниже… не чувствовалось ничего. Он попытался пошевелить пальцами. Тщетно. Это будто была чья-то чужая конечность, он просто видел ее перед собой, но сделать ничего не мог.       До него еще не до конца дошло, что он утратил собственную руку. Эта мысль маячила где-то в уголке сознания, мерцала тревожным отсветом, и не могла вытеснить страх и желание как можно скорее увидеть Амалу.       После перевязки, показавшейся бесконечной, Киллиану наконец разрешили подняться и подойти к другой койке. На ней, под грубым шерстяным одеялом, на серой жесткой постели лежала она. Лицо было почти такого же цвета как подушка. На нем резкими чужеродными чертами выделялись черные брови и ресницы.       Она была укрыта до самого подбородка, а Киллиану дико хотелось сорвать с нее одеяло и убедиться, что под ним действительно лежит его Амала, а не груда тряпья, к которому приставили восковую голову.       Он протянул к ней руку и положил ее куда-то в область ключиц. Он сконцентрировал все свои чувства на кончиках пальцев, чтобы ощутить ее пульс. Но то ли одеяло было слишком толстым, то ли его пальцы через чур огрубели, чтобы почувствовать его. О третьем варианте он запретил себе думать.       Его накрыло ощущение, будто он забыл сделать что-то очень-очень важное, но никак не мог вспомнить, что именно. Это было связано с Амалой, в этом он был уверен. Он вглядывался в ее лицо в попытке найти подсказку. Наконец он решил, что не успел сказать ей очень многое. Но ведь он не торопился сделать это раньше, думал, что впереди у них есть целая жизнь. Пришла ли пора наверстать сейчас?       — Вас оставить? – услышал он сверху тихий голос друга.       В ответ Киллиан только кивнул. Когда шаги стихли за его спиной, он опустился на колени и положил голову на край койки возле ее руки.       «Я так виноват перед тобой, – говорил он ей мысленно, представляя, как слова прямо из его головы через одеяло проникают в ее тело, – я тебя не уберег. Обещал защищать, быть для тебя опорой, заслонять от всех невзгод, а вышло совсем наоборот. Ты спасла всех нас, моя маленькая храбрая Амала».       Его одолела слабость, с которой он не стал бороться. В глубине души он надеялся, что это не сонливость, а оставшиеся силы покидают его и вместе со словами переходят к ней, подпитывая, давая возможность бороться за свою жизнь.       Киллиан видел перед собой грот и статую богини Кали в окружении зажженных свечей и чадящих благовоний. У ее подножия кто-то лежал, раскинув руки в стороны, будто жертва на алтаре. Дым мешал разглядеть, но Киллиан знал наверняка: это Амала.       Он ринулся к ней, но тут же увяз в чем-то липком и вязком. Бросив взгляд себе под ноги, он обнаружил что весь пол залит густой черной жижей. Она была живой, колыхалась, поглощала все, что в нее попадало. Ноги Киллиана погрузились уже по щиколотки. Он попытался высвободиться, но не вышло.       Вложив в рывок почти все свои силы, он сделал еще один шаг. Тот был незначительным, но все-таки получился. Медленно, но неуклонно он двигался вперед.       Уровень жижи постепенно поднимался, и к моменту, когда Киллиан уже мог коснуться руки Амалы, он доходил ему почти до груди. Схватив тонкую обескровленную руку, он стал целовать костяшки ее пальцев и сбивчиво шептать:       — Я вытащу тебя отсюда, вытащу, вытащу…       Подняв ее на руки и держа голову над поверхностью, он пошел к выходу, но слишком медленно. Жижа загустела и почти не давала двигаться. Киллиан понял, что ему не успеть, выход был слишком далеко. Еще чуть-чуть, и дышать будет просто нечем.       Он взглянул в ее лицо. Бледное, болезненное, но бесконечно любимое. Он ощутил себя счастливейшим человеком на свете, ведь ее образ будет последним, что он увидит перед смертью.       — Я люблю тебя, Амала. Больше жизни.       Он прижался своими губами к ее ледяному лбу, отчаянно стараясь запомнить эти ощущения, а черная жижа сомкнулась над их головами.

3.

      Киллиан вздрогнул от прикосновения чего-то холодного к своей щеке. Он не сразу открыл глаза, боялся, что окружающая его обстановка вытеснит из памяти последний образ Амалы.       — Эй, – тихий, похожий на шелест травы голос заставил его подскочить.       На него смотрели огромные, нежные, самые родные зеленые глаза. Лицо теперь выглядело не восковым, а, пусть и болезненным, но живым. Обескровленные губы растянулись в слабой улыбке.       — Амала…       Больше он ничего не мог выговорить. Горло перехватило, глаза, застланные слезами, не различали перед собой ничего. Он прижался щекой к ее ледяной ладони, не смея коснуться испачканной в крови рукой.       Киллиан уже забыл, что такое слезы. Радость он привык выражать ухмылкой, а гнев и обиду – бранью. Но все те недоступные раньше эмоции, одолевшие его сейчас, требовали особого выражения. Он не пытался скрыть своих слез, они дали ему почувствовать себя снова живым.       Санитар, изредка поглядывающий на них, заметил, что девушка очнулась и выскочил из санчасти, чтобы позвать врача. Через несколько минут вошел седой, слегка помятый сном индус, в белом халате, накинутом поверх защитного кителя, и посмотрел на пациентов. Он жестом попросил Киллиана отойти и принялся осматривать Амалу.       Киллиан устроился на соседней койке и не сводил с нее глаз. Ее возвращение в сознание было для него чудом, свершившимся вопреки всем природным законам, и дотошный осмотр врачом казался ему кощунством. Его желание прогнать отсюда всех посторонних боролось с рационализмом и осознанием того, что ей необходимы помощь и уход.       Наконец, врач закончил и объявил:       — Состояние можно считать стабильным, однако нужно более длительное наблюдение, покой и регулярные перевязки. Если все будет идти как положено, через пару дней она будет готова к транспортировке.       Он взглянул на руку Киллиана.       — Вас это тоже касается, капитан. Если хотите вернуться домой, извольте соблюдать предписанный режим. Я бы сделал вам еще одну инъекцию морфия, но боюсь, это будет слишком сильным ударом по организму. Так что постараемся обойтись обычными обезболивающими.       Посчитав на этом свои распоряжения исчерпывающими, врач удалился.       Но сразу за ним в санчасть ворвались Лима и Габриэль. Маленький рыжий вихрь промчался вдоль всех коек к Амале и снес бы ее, если бы не вставший на ее пути санитар.       — Не тревожьте пациента, – строго сказал он.       — Не будем, – заверил его Габриэль и положил обе руки Лиме на плечи. – Но, если уж кто-то кого-то и тревожит, так это мисс Кхан нас.       Амала слабо улыбнулась друзьям и снова взглянула на Киллиана. Он уже взял себя в руки, на его лице снова играла довольная ухмылка. Но только она могла разглядеть в глубине его глаз, сколько боли и страха он вынес за последние несколько часов. Ей хотелось обнять его, прижаться к нему всем телом и пообещать, что она никогда не даст ему пройти через подобное вновь.

***

      До Рождества оставались считанные часы, и Амала сбивалась с ног. Она задержалась в больнице после очередной консультации у врача, и была вынуждена мчаться домой на такси, чтобы успеть украсить елку, упаковать подарки и приготовиться хотя бы одно рождественское блюдо самой. Хотя они еще заранее условились с Киллианом, что праздничный ужин обойдется без гуся с яблоками, пудинга и имбирного печенья, она не могла позволить, чтобы их первое совместное Рождество запомнилось им едой навынос из ближайшего ресторана.       Амала услышала, как хлопнула входная дверь.       — Мистер Лайтвуд, это вы? – игривым голосом спросила она из кухни.       — А вы ждете еще кого-то, миссис Лайтвуд? – в тон ей ответил муж.       Первое, что они сделали после возвращения в Лондон, поженились. Не было никакой пышной церемонии, гостей и белого платья в пол. Амала боялась испачкать его своими время от времени пропитывающимися кровью бинтами. На регистрацию они поехали прямо из больницы, с очередной перевязки. А вечером позвали Лиму и Габриэля отметить это событие в кафе неподалеку.       Киллиан подошел к жене, обнял ее со спины.       — Как прошел твой день? – чмокнув его в щеку, спросила она.       — Пока еще привыкаю к новой должности. Пусть от оперативной работы и командировок меня освободили, но задач меньше не стало. Зато платят теперь вдвое больше.       Он посмотрел на миску в ее руках.       — Мы ведь договорились, что ты не будешь тратить время и силы на готовку.       — А я и не трачу, – улыбнулась она, – мне это в радость.       — Ты успела заехать сегодня в больницу? – спросил Киллиан, доставая два бокала и бутылку игристого вина.       — Да, доктор сказал, что все в порядке. Швы зажили, органы восстановились. Я здорова.       — А к нейрохирургу не заходила? – голос Киллиана стал глуше.       Амала отложила миску, вытерла руки о передник и вздохнула. Видя ее нерешительность, Киллиан подошел и обнял ее.       — Говори, как есть.       Она спрятала лицо у него на груди и ответила:       — Шансы, что чувствительность в руке восстановится, и ты снова сможешь двигать пальцами, почти нулевая. В больнице был консилиум, и ни один врач не дает оптимистичных прогнозов.       Она осторожно, как хрустальную, взяла его травмированную руку в свою, погладила и прижала к щеке. Киллиан был готов к такому ответу. Он посетил слишком многих врачей, и все они говорили одно и то же: «Радуйтесь, что руку удалось спасти. Но рассчитывать на большее не стоит».       Киллиану было безразлично на грубый опоясывающий предплечье шрам, но его злила собственная беспомощность и неполноценность. Многие бытовые задачи – принести из магазина сумки с продуктами или поставить в гостиной рождественскую ель – теперь были для него нерешаемы. И хотя Амала каждый день говорила ему, что для нее он всегда будет самым сильным и надежным мужчиной, принять свою травму у Киллиана пока не получалось.       — Знаешь, – сказал он, опустив глаза в пол, – если ты когда-нибудь поймешь, что жить с инвалидом для тебя слишком тяжело…       Она не дала ему договорить и накрыла его губы своими в долгом, жарком, исполненном неги поцелуе. Он положил руку ей на поясницу, вынуждая прильнуть к нему еще ближе.       — Вот для чего нужна вторая рука, – с трудом оторвавшись от нее, произнес Киллиан, – чтобы можно было подхватить тебя под бедра и усадить на столешницу.       — Я и сама могу это сделать.       С этими словами она ловко уселась на кухонный остров, обвила его талию ногами и притянула к себе. Его пальцы впились в ее спину, обозначая, насколько он истосковался по ее ласкам. Сейчас ему больше всего хотелось бесцеремонно сорвать с нее короткое домашнее платье, уложить на столешницу, покрыть поцелуями все тело от шеи и кончиков пальцев ног, а потом, крепко взяв за бедра, притянуть к себе, и на несколько блаженных минут стать с ней одним целым.       А, собственно, почему бы и нет?       Позже, когда они сидели прямо на полу и переводили дыхание, Киллиан признался:       — Еще там, в Калькутте, я часто представлял себе, каково это, жить с тобой. Вместе засыпать и просыпаться, встречать дома гостей, готовить, гулять в обнимку. Но никогда по-настоящему не верил, что это возможно. И то, что происходит сейчас, кажется мне сном. Но даже если это он, я не хочу просыпаться.       Он наклонился к Амале и поцеловал ее со всей доступной ему нежностью. Она ответила ему тем же.       А как только на небе зажглась первая звезда, знаменуя собой Рождество, в их дверь постучали мистер и миссис Грант. Пока мужчины колдовали в домашнем мини-баре, Лима помогала Амале накрывать на стол.       — Габриэлю предложили поехать на полгода в Бразилию по работе, – рассказывала Лима. – После событий в Индии его буквально на части рвут, он нужен везде.       — А как же твоя работа?       Лима задумчиво покрутила в руках красную салфетку с золотой вышивкой.       — Я все предыдущие годы выбирала работу. Пора сделать альтернативный выбор. Посмотрим, что из этого получится.       Амала тепло ей улыбнулась и подмигнула.       — Запасись солнцезащитным кремом, в Бразилии жарко.       Наконец над столом раздался звон бокалов, счастливый смех и шуршание подарочных оберток.       Индия еще долго будет сниться им в ночных кошмарах и отзываться болью в местах переломов и ран. Она вырвала из души каждого из них огромный кусок. Но теперь у них было все, чтобы заполнить эту пустоту чем-то новым и счастливым.