Так идут к звёздам

— Батька, а эльфы добрые? Михай от такого вопроса даже пристыл на месте, но, благо, подсобила колдобина, на которую наскочила телега и нещадно встряхнула своих пассажиров, кого-то выдернув из омута безрадостных дум, кого-то — наоборот — заставив задуматься о том, что дорогу надобно выбирать не короче, а ровнее. Мужчина зашипел от боли, когда из-за одного неосторожного движения толстая цыганская игла вместо того, чтобы сшить края разорванной полы зипуна, проткнула ему палец. — Что за вопросы такие? — просипел он, быстро облизнув палец и взглянув на сынишку. — Батька… — взгляд мальчугана быстро пробежался по отцовскому лицу, еще чуть сморщенному от недавней боли, безошибочно оценивая, насколько тот потерял в настроении. Вроде, не очень-то. Не ругается же, вроде даже не зол. Да и трезв. — Знать же хочу! Михай вздохнул. Якобу вообще трудно отказать, особенно когда он так пристально поглядывает своими большущими глазенками, вопросы всякие задает — совсем детские, но правильные, направленные на изучение окружающего мира. Любознательность — не порок. Так говорят в Оксенфурте и его пригородах. И, пожалуй, в любой точке Континента, где есть дети. — Ты когда-нибудь видел их? Они красивые? Детский голосок задорно звенел в шелесте листвы, перекликался с шумом ветерка и журчанием лесного ручья, направляясь высоко в небо, сегодня голубое и чистое, все блестящее от солнечных лучей, теплых, но не жгучих. Шло бабье лето, и воздух кругом искрился от летающих ниточек паутины и былинок, поднятых ветром после жатвы. Михай бы даже мог сказать, что сегодня прекрасный день, если бы не одно «но»: — Тебе очень больно? До сих пор? Нынешнее утро началось с пронзительного крика его сына, долгожданного и единственного чуда их семьи. Как оказалось, проснувшись спозаранку, Якоб решил не терять даром времени и навестить свою кошку, которая на той неделе окатилась четырьмя котятами под крышей сарая. Для Михая — совсем плевое препятствие: лишь подними руку и сколько угодно дергай за шкирку эту гуляку, даром проминающую коврик, пока мыши здравствуют что в хате, что в сарайчике. Но для сынишки — почти что непреодолимое расстояние, которое он решил сегодня побороть при помощи лестницы, да так и рухнул, повредив при этом ногу. Деревенский лекарь, как зачастую и бывало, оказался немного не в том настроении и состоянии, чтобы браться за операцию, так что Михай кое-как выстрогал колодку и туго примотал ее к ножке, после чего напросился с торговцами в город. Мужики поняли, пусть и не поддержали его проклятий и причитаний, касательно того, как долго доктор уже лобзается с бутылью самогонки. Михай понимал. Сам крепкое уважал — вон как надолго запил на радостях, когда после трех девчонок появился сынишка. Понял бы и сегодня, если бы злополучный пьянчужка не был нужен ему с твердой рукой и в трезвом уме. — Нет совсем, — бодро ответил Якоб, вымученно улыбнулся отцу и удобнее устроился на мешках, будто этим незамысловатым действом подтверждая свои слова. Было слишком очевидно: брешет. Ногой-то травмированной старается не шевелить, движения ограничены, аккуратны, как и речи — за всю дорогу ни разу не пожаловался, что мешки с зерном слишком твердые для лежания. А ведь еще утром плакал в три ручья и кричал от боли. Вероятно, опасался гнева отца, но Михай был готов отложить воспитательную порку. Лишь бы с мальчиком все было в порядке. — Расскажи же про эльфов! — Да вякни уже что-нибудь! — гаркнул пожилой возница. — Ты ж ученый у нас. Михай снова вздохнул и, воткнув иглу в ткань, отложил в сторону зипун. Называние его ученым было чистым чванством. Так, жил одно время в Оксенфурте, однако это ведь не значит, что имел пропуск в знаменитую Оксенфуртскую академию. Говоря честно, ни разу там не был даже вольным слушателем. Скорее — слушателем слушателей. Работал в забегаловке близ исторического факультета, где частенько собирались студенты — выпивали, громко спорили и поносили ученье, дискутировали и обсуждали пройденное на лекциях, а порой позволяли — конечно же, взяв честное слово об аккуратности и в красках описав, что будет с ними за порчу библиотечного имущества — заглянуть в учебник за вдоволь большую порцию. Читать Михай научился сносно в городе, поэтому не брезговал в лишний раз подержать в руках книгу. К тому же, учебники по истории были немало интересными — там о войнах с Нильфгаардом, о первой высадке людей на Континент, о распаде Ривии и Лирии и всяком подобном. И, конечно же, о восстании эльфки Аэлирэнн, о многовековых войнах между людьми и эльфами, о падении Тир на Лиа и всяких прочих склоках. Как вообще оказалось, люди за все время своего существования на Континенте всегда любили лишь три вещи: рожать, умирать и воевать. Иначе исторические документы не состояли бы сплошь из этих трех любимейших развлечений. А вот непрекращающаяся вот уже столько времени война с нелюдьми — это уже явно не пахнет шуткой. Мужчина напряг память, вылавливая из нее все, что касается интересующей Якоба темы. Мальчуган и сам слегка пригорюнился, заметив морщинки на напряженном отцовом лице, и живо понял, что он подумал о чем-то безрадостном, поэтому решил не доставать с расспросами. А думал он теперь об эльфах — Aen Seidhe, как их называют по-ученому — и о том, как заштопать зипун, когда нитки осталось явно меньше необходимого. Но если к своей портняжьей загадке ответа он никак не находил, то с остальным все было предельно ясно. Дело же вот как обстояло. Оказывается, эльфы появились на Континенте примерно на девять веков раньше людей, установили свою власть, построили города, уже тогда скверно уживаясь с краснолюдами и гномами. Всему виной были знаменитая эльфья гордыня и ощущение расового превосходства. А гордиться им, и в самом деле, есть чем… При встрече с альвом всегда первым делом в глаза бросается самое заметное отличие этих существ — их внешняя красота, будто компенсация и перевернутое отображение гнилого характера. Не бывает некрасивых эльфов, все как на подбор прекрасны — высоки, стройны, бледнолицы, без изъянов и с длинными заостренными ушами, и эта их красота держится при них не одну человеческую жизнь. Эльфий век долог — створяется целая династия, пока один Aen Seidhe встретит старость. С различных точек зрения человеческие и эльфьи тела имеют массу различий — в то время как люди создавали и описывали цепочку эволюции, вторые во всю глотку кричали о своем магическом происхождении. У них нет многого из того, что присуще людям, что по необходимости дала им природа, — клыков, жировой прослойки под кожей, крепких и сильных мышц, реагирующих на свет зрачков. Так и повелось: пока человек формировался, чтобы быть достаточно сильным для выживания, альв существовал для красоты. Эльфьи тела сами по себе хрупки, более восприимчивы к холоду, зною, менее способны к труду, но зато как сноровисты и ловки их обладатели! Так уж повелось — если же природа что-то не додает, она это возвращает в ином виде. И к эльфам их слабость вернулась поразительными способностями к чародейству, к разным искусствам — о богатой культуре альвов можно отдельные книги писать, и будут они даже длиннее исторических. Когда на Континенте появились первые люди, эльфий род предпочел проигнорировать их, переждать, пока те исчезнут, точно сезонные вредители. Но люди жили. И постепенно развивались, строили свои города, свою собственную культуру, что для альвов была безвкусной и примитивной. Эльфы посмеялись и бросили обглоданную кость хромающей собачонке — выучили людей своей магии. И тем самым затянули удавки на собственных шеях. Псина-то не просто накормилась, благодаря подачке она сумела выжить. И забрать себе все остальные кости. Так-то оно и получилось: альвы хотели показать свое превосходство и дали людям магию, но вместо этого создали то, что легко смогло их уничтожить. Война между людьми и эльфами идет вот уже больше двух столетий. Всякая иллюзия дружбы, любви перед ее началом — набор спусковых крючков, каждый из которых по отдельности мог уже стать началом непоправимого, но конкретной причиной стал союз одной родовитой эльфки и короля из Леда. Так все и случилось, пусть корни этих событий и лежат далеко в глубине веков, пусть и забываются уже те страшные времена, и вспоминать их теряется смысл. Ну, началась война. И люди одержали в ней победу. Альвы-то оказались совсем не пригодны к длительной борьбе, их количество стремительно сокращалось и не восполнялось, в то время как род людской все прочнее утверждался на Континенте. И они были вынуждены уйти, предав свои земли пламени — а на пепелищах тут же возводились новые города: Цинтра, Вызима, Третогор, Новиград, Цидарис и даже Оксенфурт. Где же эльфы обитают сейчас? Многолетняя вражда оставила свой неизгладимый след. Aen Seidhe разбрелись по свету, но судьба неслабо наказала их за гордыню — кто осел в Синих горах, обреченный на губительный холод и голод, кто ушел в Дол Блатанну, под покровительство Нильфгаарда, медленно стареть и вымирать, кто в ряды скоя’таэлей, кто научился выживать бок о бок с людьми. И вот последним как раз и было труднее всего научиться жить. Если еще каких-то сто лет назад эльфьи чародеи были в почете, короли и королевы многих государств бились и торговались, чтобы получить себе такого в советники, то сейчас в большинстве предпочитают чародеев неэльфийского происхождения, — людям-то тоже гордости не занимать. А на большее они и негодны, поэтому альвы и обитают в гетто и трущобах, в разбойничьих шайках, на самых низших работах, как настоящие бродяги. Подчиняются людям, которых их предки презирали. Однако было одно место, где те, кто подает и кто получает милость, были поменяны. Тир на Лиа — единственное государство на Континенте, где не люди правили эльфами, а наоборот. Единственное место, где процветала прочная иллюзия мира и согласия, а на императорском престоле восседали Aen Seidhe. И не было на земной поверхности более отвратительного места, нежели Тир на Лиа, где сильная верховная власть плотно переплеталась со страшным религиозным культом, который и устанавливал порядки, и порядки те были отнюдь не гуманные. И так продолжалось, пока войска Нильфгаарда не двинулись на восток и всего за ночь не погубили хваленую эльфью империю чуть более века назад. Тир на Лиа была рождена из лживых клятв о мире и сохранении последнего клочка земли, нетронутого войной. И она пала, сгорев в пламени битвы, будто в наказание. — Они прекрасны, — вздохнув, ответил Михай, тут же поймав удивленный взгляд сынишки, так и поблескивающий интересом. Только вот мужчина не знал, как удовлетворить его, как рассказывать ребенку о таких вещах — о том, что альвы далеко не так прекрасны, как о них толкуют, и о том, как они нетерпеливы к людям из-за древних предрассудков… — Тп-р-р! — возница неожиданно натянул до упора поводья, останавливая лошадь. Повозку тряхнуло, она заскрипела, но остановилась. Михай, что слегка потерял равновесие, наконец взглянул на дорогу и заметил там человека, преградившего путь. Обостренное предчувствие тут же заставило его ловко толкнуть один из мешков так, чтобы между ним и остальными образовалась прореха, и усадить туда сына, набросив сверху свой зипун. Мальчишка едва пискнул от боли, но тут же, сверкнув выступившими слезами, зажал рот ладошками, только заметив, как строго зыркнул на него отец. — А ну убирайся с дороги! — До Оксенфурта к полуночи доскачешь? — вместо этого спросил странник. — Видно дело, доскачу. А кто-то, знамо, пешочком двинет. Михай присмотрелся. Перед телегой стоял, подбоченившись, молодой человек в потертом дорожном плаще и кожаной куртке, с длинными волосами, заплетенными в две тугие косы, и проницательным взглядом, упрямо направленным аккурат на хозяина повозки. Немного помолчав, пошаркав каблуком по пыльной протоптанной дороге, путник похлопал себя по голенищу сапога, после чего выудил оттуда небольшой мешочек, звякнувшим чем-то, что по звуку приятно напоминало монеты. Лошадь фыркнула. Сзади послышался недовольный ропот торговцев, не понявших причину внезапной остановки. — Но вместе, стало быть, веселее сойдет! — тут же оживился возница. — Не нужно, — шепнул Михай, с подозрением рассматривая незнакомца, который, будто услышав его, ответил ему таким же внимательным взглядом. — Дорого нам может обойтись эта поездка. — Изыди! — громким шепотом ответил провожатый, но затем обратился к путнику уже гораздо и гораздо ласковее: — Запрыгивай! На копытах все же быстрее. — Боги не забудут твою доброту! — улыбнулся незнакомец и в одно движение ловко вскочил в телегу. Михай поморщился. От нового попутчика пахло лесной свежестью, нагретой на солнце тканью и едким запахом пота. Сентябрь начался уже давно, вот приближался Велен, но бабье лето еще не позволяло нарядиться в теплую одежду, опаляя жаром. Видимо, этот был исключением, раз так запросто щеголял в плаще. Мужчина устроился на мешках так, чтобы быть между сыном и странным путником, и недоверчиво скрестил руки. — Так что стряслось, милсдарь? Тот, вместо того, чтобы присесть на свободное возле возницы место, прошелся поперек телеги, оказавшись почти напротив Михая. — Да ничего пугающего. Полы плаща дернулись, подлетели вверх, и уже в следующую секунду Михай едва успел отпрыгнуть в сторону, когда длинное лезвие меча, опасно сверкнув на солнце, очертило смертельную дугу всего в пяди от его лица. Передвигаться по сложенным мешкам было скользко и неловко — зацепившись ногой о борт телеги, он кубарем полетел на землю и пребольно приложился об нее затылком. Послышался громкий крик — сначала возницы, но затем к нему прибавились еще голоса, и доносились они уже от остальных телег. Он и сам не понял, сколько времени прошло с того момента, как упал, — по ощущениям и резко наросшему в голове гудению казалось, что долгие дни, но боль в голове живо напоминала о нескольких утекших мгновениях. Голоса казались слишком далекими, а конечности ватными, как после убийственно крепкого пойла. Мужчина тяжело поднялся на локтях, пытаясь осмотреться, но увидел лишь деревянное колесо. И оно, печально скрипнув — ох, и скрип этот был громче любого крика, — двинулось, сделало оборот. «Якоб», — среди дрожащего, прямо как его локти, сознания разом проскочила одна-единственная, такая страшная мысль. Михай, приложив все усилия, поднялся на ноги, одной рукой придерживая ушибленную голову, а другой — край телеги, что медленно начинала движение. В глазах рябило, плыло и кружилось, но мужчина сумел рассмотреть, что на козлах теперь сидел вовсе не его возница и даже не тот обманщик. У того, кто теперь управлял лошадью, были длинные светлые космы, отливающие на свету розовым. — Не двинься!.. — хотел он крикнуть, но прозвучало неуверенно. Новый возница оглянулся через плечо и ничего не ответил, но зато дернул вверх вожжи, готовясь погнать лошадь вскачь, и в этот момент Михай резко вырвался вперед и что было сил ухватился за его одежду, куда более легкую на ощупь, нежели у его сообщника, и, пока тот не успел среагировать, рванул на себя. Потеряв равновесие от выпада, мужчина снова полетел вниз, на перину благословенной невесомости, но зато в этот раз потянул за собой разбойника, собравшегося угнать повозку с его сыном. Вор сориентировался быстрее. С закрытыми глазами он не увидел, но почувствовал, как тот группируется для падения, как ловко перекатывается и тут же поднимается. Михай открыл глаза. И увидел эльфа. Вне всяких сомнений, это был именно один из Aen Seidhe: острые уши, которые тот даже не прятал под волосами, бледная кожа, прекрасное молодое лицо, впрочем, уже успевшее лишиться миловидности и красоты — по обе стороны ото рта красовались уродливые вертикальные шрамы, а над ними недобро горела пара ярко-зеленых глаз. Эльф удивленно моргнул, будто не ожидал таких действий, и одним ловким кошачьим движением оказался уже сидящим на корточках, но все так же внимательно смотрящим прямо на него сверху вниз. Из-под воротника его рубашки вывалился небольшой медальончик, весь из зеленого камня, точно третий глаз альва — так уж они подходили по цвету. — Aen Seidhe… — пробормотал Михай и сам удивился тому, как глухо, чуждо и удивленно прозвучал собственный голос. Но удивительного не было ровным счетом ничего — многие эльфы оказались среди разбойников. Эльф ничего на это не ответил, только презрительно дернул уголком губ и вдруг поднялся на ноги. Снова послышался крик — возницы. Крики сзади, со стороны остальных телег, не замолкали. Мужчина, все придерживаясь за телегу, снова встал и облокотился о борт, удерживаясь. Вор тем временем неспешно обошел телегу, едва заметно прихрамывая. От странного незнакомца и след простыл, но он без труда догадывался, куда тот мог запропаститься. Возница жался спиной к стволу дерева, отчаянно кричал, поминал всех известных богов и попутно все ругательства, пытаясь защититься от нападающего своей клюкой. Эльф ловко поднырнул под его руку во время очередного замаха и быстро рубанул ему под мышкой, одним ударом рассек грудь. — Боги никого не спасут от моего Стального Aculei, — бросил эльф, сверху вниз глядя на сползающего вниз старика, который продолжал неистово молиться и хвататься за рану, пока навсегда не умолк. — Эй, а ты! Такие умные слова знаешь, а использовать не научился. Никакой я тебе не Aen Seidhe. Он проговорил это, даже не оборачиваясь. С опущенного меча капала кровь. Торговцы продолжали кричать — количество голосов заметно уменьшилось. Готовилась наступить тишина, абсолютная. Михай понимал, ловил себя на одной лишь мысли: бежать, не оглядываясь, спасаться. Но не мог ни на шаг отойти от телеги: либо с Якобом, либо полечь прямо здесь и сейчас. — Пощади! У меня супружница, дети!.. — мужчина отпустил руку и медленно опустился на колени, теперь уже снизу глядя на плывущий и только начавший возвращать четкость мир, когда грабитель вновь обогнул повозку и теперь оказался перед ним, все так же придерживая обнаженный клинок, длинный и тонкий, настоящую рапиру. Он не знал, на что надеяться от такого бесчестного существа, и теперь хватался за остатки веры в чудо. Если бы только Якоба не было здесь, будь он цел и здоров… ничего бы этого не было совсем. — Я безоружен… — В Тир на Лиа тоже были дети, — сухо перебил подошедший, так же дернув губой, — и много молодых эльфок. Разве их пощадили по причине того, что они молоды? — Это случилось больше ста лет назад. Меня там не было… — с трудом вымолвил Михай и чуть пошатнулся, вдруг поняв, отчего так блестят его сощуренные глаза. В них была ярость. Эльф фыркнул в ответ на такой аргумент и двинул вперед, нещадно притаптывая цветы пастушьей сумки. Мужчина отшатнулся, но тот даже не взглянул на него, направившись туда, где орудовал его сообщник. Голоса уже стихли. Наступила тишина. Михай тяжело выдохнул, ненадолго нарушив ее. Казалось, вор пройдет мимо и уже не тронет его, как вдруг эльф, оказавшись за ним, сделал резкий выпад и одним секущим ударом обезглавил крестьянина, забрызгал траву и окропив белые соцветия кровью. — А я там был. И не могу вычеркнуть из памяти ни мгновение, — слова прозвучали тихо, так, что никто уже не был им свидетелем. ___ Для Хайтани Риндо расправиться за раз с парой-тройкой человек — ха, легче легкого! Если же с ним рядом будет старший брат Ран — то это количество стремглав возрастет, а если люди невооруженные — так вообще можно настоящий кровавый пир устроить. Теперь же он осматривал результат именно такого сложения обстоятельств. Три повозки. Восемь человек — по трое на каждого и еще Харучие взял двоих. Много времени не заняло — даже рабочую руку натрудить не успел. Обойдя местность еще раз и убедившись, что по тракту никто больше не движется, Риндо позволил себе выдохнуть и наконец убрать меч, попутно оттертый от крови и пыли, в ножны. Парень в последний раз прислушался, но вместо недавних криков в ушах слышалось столько щебетание птиц в дубраве и шелест листвы, и кивнул брату, будто подтверждая, что все чисто и спокойно. Ран, флегматично потирающий свой клинок обрывком найденного в телеге сукна, ответил ему тем же, ведь тоже не видел причины для настороженности — по лесным трактам обычно в одиночку никто не ездит, и, скорее всего, единственную на сегодня группку они уже встретили. — Эй! Я там кое-что нашел. Взгляните. — Акаши неспешно подошел к ним, покручивая намотанной на пальцы серебряной цепочкой медальона и придерживая сам хризолит, и указал себе за спину, в сторону передней телеги. — Видели, как ты с повозки летел. Это было, как ты говоришь, феерично, — Ран усмехнулся, глянув на подошедшего в отражение лезвия, однако в этот же миг снова стал серьезным. — Болит? Помочь перевязать? — Мелочи. — тонкая цепочка стукнула о костяшки, застыла в его руках, пока эльф, вполголоса чертыхнувшись, размотал ее. Медальон поднялся над его ладонью, когда тот раскрыл ее, и слегка завибрировал в воздухе. И только в этот момент Риндо заметил розовый след на его руке, тянущийся от тыльной стороны ладони и дальше по запястью. Крови не было, но тонкий слой кожи протерся, изошел порванной белой кожицей. Должно быть, стер, когда упал на дорогу. Но все это не шло ни в какое сравнение с другими шрамами, со страшными следами на обеих руках от тяжелых кандалов, которые никогда уже не затянутся, точно не после стольких лет неволи. В ответ на беспокойство Рана эльф фыркнул. — Уверен? — Хайтани отложил свой клинок, Атропос, на козлы и, бережно перехватив руку напарника, поцеловал его пострадавшее запястье. Альв лишь поднял на него глаза, смотря с неким вызовом. — Теперь уже нет. Попробуй еще раз. — Значит, болит, — констатировал Ран и без недавней аккуратности потянул его руку на себя, готовясь забинтовать какой-то тряпкой, но Санзу только зашипел, да и вырвался, потирая ладонь. Риндо даже глаза не закатил на этот раз. Кажется, начинает привыкать к этому, и картина, где Харучие дуется, а Ран тайком улыбается одним уголком губ, становится для него обыденностью. — Там, в телеге, между мешками запряталось дите, — наконец объяснил эльф и немало озадачил своих товарищей. Новость, и в самом деле, не шибко-то радовала. В передней повозке среди мешков под порванным зипуном обнаружился мальчишка — курносый, загорелый, лет шести на вид и с толстым деревянным бруском, туго примотанным к распухшей голени. Ребенок не кричал. Только плакал, закрыв руками рот, чтобы не издавать ни звука, и все жался к мешками, судорожно карябая ногами по днищу, будто бы в попытках слиться с окружающей его крепостью, таращился на незнакомых людей, особенно не отрывая взгляда от Акаши. Риндо хотелось чертыхнуться так грязно, как не выражаются даже краснолюды, но вместо этого он только спросил: — И что с ним делать теперь? Ответы нашлись быстро. Вопрос, по большей части, был риторическим, ведь он прекрасно знал, чего ждать от своих спутников. — Подбросим в первую попавшуюся деревушку, — предложил Ран. — Ясное дело, что, — выпалил Харучие и тут же поймал на себе пару укоризненных взглядов. Риндо только вздохнул и покачал головой, что сильно не понравилось тут же подбоченившемуся эльфу: — Сегодня мы отвозим его в деревню, а завтра вся деревня с факелами и вилами гонится за нами по лесу. Не делай добра — не получишь зла. — Тоже верно, — задумавшись, подтвердил младший Хайтани, чувствуя, как от собственных слов неприятно жжет на корешке языка, и уже предвкушая немой холодок, с которым дадутся следующие: — Просто не по-людски как-то. Его реакцию тоже предугадать оказалось просто. Альв закатил глаза. — Как хорошо, что я не человек. Вы же странные: с такой жестокостью и нетерпимостью относитесь к другим расам, но при этом ищете предлог, чтобы нанести вред себе подобным, — быстро сказал он и, развернувшись на каблуках, побрел в сторону повозки. Риндо видел, как тот запрыгивает в повозку, как опускается на колени, как придвигается ближе. Слышал его голос, спокойный, мягкий, точно переливы волн, — не зря жрецов учат риторике. А еще — обману. Слышал отчаянный детский крик, плач, вскоре утонувший в чужом плече. Видел пару обнявшихся фигур, и было в этом что-то неправильное. Что-то? Все. Добрый эльф из сказок обманывал, давал фальшивое утешение — и все это посреди крови и мертвых тел. Но главная неправильность заключалась в том, что лжец был прав: Харучие слишком приметен, да и Рана с Риндо ищут, нужно затеряться, а не искать себе новых врагов. Слышал тихие всхлипы и видел детские тонкие ручки, цепко обхватившие шею альва, пока тот нес ребенка на спине, заплаканное личико, отворачивающееся от крови, от места, где, возможно, погиб кто-то близкий для него. — Хару, — Ран, доселе молчавший и стоящий с видом, будто его это не касается, наконец подал голос, — возьми коня и отвези его в первое попавшееся селение. Альв так и остановился, хмуро посмотрел на товарища. И, тихо ругнувшись себе под нос, послушался. Но Риндо сильно сомневался в этом. — Он все равно сделает по-своему. — Нет. Не сделает, — твердо заверил Ран, глядя на тракт, где еще клубилась пыль из-под ног вороной кобылки. И младший брат, безразлично пожав плечами, поверил ему. А зря. Когда эльф скрылся из виду, братья, чтобы не терять время, отогнали все повозки к своей стоянке, распрягли лошадей, оттащили тела подальше от дороги и сбросили в овраг, осмотрели содержимое телег. Было там, в основном, зерно — видимо, те мужчины везли его на продажу в Оксенфурт из своего поселения. Решили все же довезти — не самый ходовой, но все же нужный товар, за который платят. К тому же, если притвориться торговцами, появится возможность проехать через город хоть по главной площади, а не шарахаться от каждого прохожего, не имея страховки. Нашли и личные вещи: совершенно бесполезные и нужные. К нужным, кстати, относятся только колиты с монетами. Ран высыпал все, что нашел, на один из мешков. К тому моменту, как они поделили их пополам, а затем одну часть еще на три, вернулся Харучие. Один. И на его рукаве было новое пятно крови. Риндо был готов ликовать и даже отобрал монетку из кучки брата, выиграв очередной негласный спор. Ран нахмурился, но ничего на это не сказал ни ему, ни эльфу. ___ — Тяните по очереди, а мне уже достанется оставшееся. Темнело, тяжелые свинцовые сумерки постепенно окутывали окрестности Оксенфурта. Костер давно, потрескивая золотыми искрами, горел, служа источником тепла и заменой исчезнувшему солнцу. Пахло лесной свежестью и ночным воздухом, оседающим на кожу крупицами холодка. Харучие взмахнул руками перед их лицами, и между пальцами у него были три соломинки — две короткие и одна подлиннее. Заведя руки за спину, эльф ловко перетасовал их, после чего показал напарникам. Огонь освещал тройку напряженных лиц. Первым тянул Ран — два шанса против одного. Недолго думая, он усмехнулся, поглядел по очереди на товарищей, да и дернул первую попавшуюся — короткую — соломку. Акаши кивнул ему, причем излишне серьезно, заметно гиперболизируя ситуацию, и повернулся к Риндо. Шанс стал пятьдесят на пятьдесят, но думать смысла не было, сплошная угадайка. Хайтани поглядел на его руку и потянул ту, которая была ближе к нему. Не сказать бы, что длинной оказалась, но явно длиннее, чем у брата. — Поздравляю с ночной прогулкой. Держи, — Ран прихлопнул его по плечу и вручил свернутый и перевязанный ниткой кусок мешковины, туго обтягивающий ту самую половинку всех найденных денег, как-то сочувственно глядя при этом. — Ты же это нарочно, да? — спросил Риндо, взвешивая мешочек и прожигая эльфа недовольным взглядом. — Совпадение, — пожал плечами альв. Но он знал: не совпадение, — видел это. Стоило ему лишь отойти к лошадям, как эльф прильнул к Рану с объятиями — подошел и обхватил руками его шею. Должно быть, они говорили — долго так стояли. Или, может, просто наслаждались теплом друг друга теперь, когда впервые за день смогли остаться наедине. И Ран ответил — погладил его по волосам, по спине, по руке и сомкнул ладони на его талии, опустив голову на плечо альва, скрепляя долгожданную близость. Риндо сам не знал, почему, но каждый раз видя их такими, он и сам чувствовал что-то теплое в груди. Какими бы сложными ни были их отношения, а холодными вечерами все друг к дружке жмутся. — Luх mea… — это было последнее, что он слышал перед тем, как ускакать в темноту. Ран свалил на телегу найденные покрывала и примостился там, в то время как Харучие пристроился у него под боком, свернулся калачиком, устроив голову на его груди. Хайтани как бы виновато улыбнулся младшему брату и только натянул повыше пыльное полотно, укрывая эльфа и защищая его от ночного холода. Риндо долго ехал — дорога неблизкая все же. Темный тракт благословенно заливал молочный свет луны, под пологом которого весь лес казался призрачным, сплошь утыканным черными деревьями светлым полотном. Мысли все еще оставались там, у костра, хотя это и было последним местом, где он сейчас должен был быть. Та расхлябанная повозка, забитая мешками с зерном, — их личная территория, где он был лишним. До первых холодов — тогда снова начнут жаться в общую кучу, ища тепло, как всегда, втроем против мороза и всего мира. И все же было в их объятиях всегда что-то поразительное, не поддающееся логике: эльф и человек — вопреки ненависти первого и предрассудкам второго. Как бы ни ссорились, ни пререкались и не расходились, а к вечеру все равно ложатся спать вместе. Даже если утро начнется с очередного скандала и криков, из-за которых хочется просто бежать куда глаза глядят. Нет ничего хуже, чем ссора влюбленных — это как драка детей, желающий вцепиться друг другу в волосы, но боящихся наказания. Риндо и сам упустил, в какой момент отношения двух напарников переросли в нечто намного большее, нечто огромное и важное, во что-то исцеляющее и заполняющее до предела. Деревня окружила его быстрее, чем он думал. В низеньких хатах уже не было видно лампад. Кругом стояло мертвое молчание. Но не тишина — перелаивались псы, стрекотали сверчки и шумел ветер, трепал волосы и гриву. Риндо ослабил поводья и пустил свою гнедую шагом, очень надеясь, что она не зафыркает. Но лошадь будто и сама не желала портить сонную атмосферу, двигалась молча, совсем тихо переставляя копыта. Нужный дом он нашел быстро, хоть для этого и пришлось слегка удалиться вглубь деревни. Нужное окошко — еще быстрее, оно будто специально для него и открыто. Вероятно, так оно и было. — Дядюшка? Ты вернулся? Риндо не сдержался и закатил глаза. Такое обращение ему совершенно не нравилось, однако сейчас спорить было не то время, поэтому он медленно приблизился на пару шагов и, взмахнув перед лицом ладонью, шепнул заклинание. Магия подчинилась, ответила быстро, и его пальцы тут же вспыхнули пламенем. По коже струилось тепло, настоящий огонь мог поджечь и спалить хоть все поселение, но он ни за что не причинил бы вред своему властителю. Риндо приблизил зажженную ладонь к лицу, подсвечивая. Ребенок с нескрываемым восхищением ахнул. — Ага, малявка. Я это. — Так и знал! — из темноты комнаты показалась русая макушка, худые ручки на раме, а затем и круглое веснушчатое лицо мальчишки примерно шести лет от роду. Точно такого же, как сегодня днем убил Харучие. — Знал, что вы вернетесь! Зря матушка кляла вас весь день! — Нет… Здесь я один. — быстро заверил Хайтани, для верности оглянувшись. — И вернулся я ненадолго. Всего лишь отдать вот это. Парень быстро выложил на раму мешочек — их маленькое благое дело. Ребенок не без интереса потрогал его, взвесил и едва не уронил. Длинная ночная рубашка была явно велика ему, едва не волочилась по полу, рукава приходилось закатывать. Руки у него мерзли, покрывались гусиной кожей, как и у самого Хайтани. Он живо вспоминал события последний десяти дней. Как они втроем с больным Санзу на руках искали приют, и нашли его в простом деревенском сарае под покровительством добродетельной вдовы. Ох, как же этому дому не хватало мужских рук… Они предоставили сразу три пары. За ночлег и еду Ран и Риндо отремонтировали все, что только можно было здесь, помогли с ранней заготовкой дров. И как же хозяйские дочки заглядывались на работающего Рана… и на стройного гибкого Харучие… Знали бы они, что у этих двоих шуры-муры еще страстнее и хлестче, чем у туссентской Анны Генриетты и известного барда Лютика, точно попадали бы в обморок. И как все же все с интересом наблюдали магию. И как Ран однажды ночью, не сориентировавшись, нарвал цветов прямо под окном. И как хозяйка на чем свет стоит ругала неизвестного вора. И как Акаши повертел носом над подаренным букетом. Но потом долго хранил его, пока тот совсем не засох — конечно же, втайне от старшего Хайтани. И как здорово жили здесь втроем, будто в своем собственном маленьком доме, мирно, спокойно. — Извинись за нас перед своей матерью. Было чертовски невежливо вот так просто уйти и ничего не сказать даже. Ну… Получается, теперь сказал. — Риндо коротко улыбнулся и погасил магическое пламя. — Береги ее и сестер, малявка. Расти настоящим мужиком. — Подожди, дядюшка! — вполголоса позвал мальчишка и тут же зажал рот ладошками, побоявшись разбудить родительницу, спящую неподалеку за занавеской. Оперевшись руками о раму, он высунулся в окно, потянулся к нему: — Вы навсегда уходите? Так быстро… Да стой же! Что мне сказать? Матушка же скажет, что вы награбили это, а нам ворованного не надобно! — Холодно ночью, вот и тороплюсь туда, где будет тепло, — запросто ответил Хайтани, в один прыжок вскочив в седло. Немного подумав, он все же развернул лошадь, подъехал поближе и напоследок потрепал кучерявую макушку, прежде чем ускакать и никогда больше не вернуться в эти края. — Скажи, что это подарок от доброго эльфа и его друзей.