Так идут к звёздам

Впервые Харучие повстречал это существо, еще будучи жрецом в Тир на Лиа. И в тот же день узнал о скорой гибели своей родины. — Взаимная любовь. Даю тебе миг времени, чтобы назвать нечто более прекрасное, нежели чистая, искренняя и бескорыстная любовь. Внешне оно никак не выдавало в себе что-то магическое или необыкновенное — простой мужик высокого роста, с бритой головой да с маленькими человеческими ушами. Скорее всего, обыкновенный человек принял бы его за себе подобного, — на то они так и примитивны, что ориентируются лишь на то, что видят собственными глазами, не желая зреть вглубь. Только вот Хаос вокруг него так и кипел, пенился, бурлил, что юный жрец поежился от прошедшегося по открытым рукам холодка. И еще — оно улыбалось. Люди так не улыбаются перед ликами жрецов. Обычно опускают смиренно головы, глядят исподлобья с искренним благоговением, прикладываются теплыми губами к протянутой руке. — Ты кто такой? Как попал в Запретные сады Chai? Это, и в самом деле, интересовало Харучие: эльфам, людям, да пусть даже чародеям закрыт путь в храмовый комплекс Chai. Эти места, пышущие зеленью и сверкающие белоснежными крышами беседок, пестрящие цветами и волнующиеся озерной гладью, закрыты для всех, кроме церковных служителей. Акаши был уже авгуром, метил в титулы понтифекса и вообще провел всю свою жизнь в храме, поэтому Запретные сады были его домом, маленьким королевством, скрытым от посторонних глаз, где он был полноправным хозяином. — Гюнтер о'Дим. Будем добрыми друзьями, — существо чуть склонило голову вперед, прижав к груди раскрытую ладонь, тем самым приветствуя молодого служителя. — Если же суть твоего вопроса в том, кем я являюсь по расовой принадлежности, то уверен, сам Хаос уже подсказал тебе. Стояла середина Феаинна. Летний зной пронизывал воздух теплыми потоками, и только буйство зелени спасало Акаши от нестерпимой жары. Жрец захлопнул толстый фолиант, медленно поднялся со скамьи, не отрывая взгляда от нового знакомца, скрестив на груди руки. Адепт уже знал, кто это. Распробовал на вкус витающий Хаос, разве только не причмокнул губами. — Видимо, пришло время проводить ритуал очищения, не так ли, демон? Существо только усмехнулось такой неприветливости — медленно, хитро, задорно. — Ты, как никто другой, должен знать о бессмысленности подобного выпада. Только лишь ненужная жертва и хрустальный кубок, который потом отмывать от крови. Жрец подбоченился, незаметно сложив пальцы в специальные пасы, готовый защищаться. Солнце светило прямо в глаза, выжигая темный силуэт напротив. Мужчина не двинулся. И прекрасно заметил решимость эльфа. И ауру презрения вокруг него. Это вызвало у него лишь приступ смеха, гортанного, с приятной хрипотцой, искреннего. Такого, какой он теперь сдержал, решив не злить своего нового друга еще сильнее, ведь уже и так совершил кощунство, пробравшись в места, сокрытые ото всех. — Вечная любовь. — немного подумав, ответил Харучие. — Любовь — одна из причуд Хаоса, и испытывать ее мы можем лишь по воле Его баловства. Если говорить о любви, то лучшая из них та, которая длится сотни и тысячи лет, весь эльфий век и всю жизнь. Чувства не принадлежат нам самим. Ими управляет Хаос, вертит как угодно, и если Он привязал чье-то сердце к кому-то другому, то этому можно и жизнь посвятить. Вот ответ на твой вопрос. — Правильно рассуждаешь, — потер ладони демон. — Но если эти чувства не получают встречных? Безответная любовь, да еще и на всю жизнь — изощренную кару ты для себя выбрал. — губы Гюнтера чуть растянулись в улыбке, будто дразня и издеваясь, но уже в следующий миг его лицо стало серьезным. — Ты ведь, знаешь, зачем я пришел. Я просто так не прихожу, и обычные души меня мало интересуют. Но другое дело ты… Капустница возомнившая себя махаоном, раболепный слуга, решивший занять место подле императорского трона. И подле самого императора на его ложе. — на этих словах существо не удержалось и хлопнуло в ладоши. — Ты ведь уже догадываешься, какой контракт я хочу тебе предложить? — Вечная взаимная любовь с моим принцепсом? — усмехнулся Акаши. — Опоздал ты со своими контрактами. Сердце и душа Манджиро давно принадлежат мне. — А твое место? Принадлежит ли оно тебе? Любой намек на улыбку слетел с лица юного жреца. — На твоих щеках разрезы, символизирующие, что ты говоришь с Хаосом. Но Хаос не говорит с тобой, Он глух и не отвечает на твои вопросы. Видишь ли ты будущее, юный Aen Elle? Ты сможешь в критический момент предречь опасность для своего народа? Пока ты просыпаешься в мягонькой кровати императора, твоя сестра просыпается с криком и слезами. Она видит, много чего видит, но молчит по твоему велению. Ты натянул не свою маску и забрал чужую роль ради своих меркантильных целей. Когда натягиваешь башмаки, которые тебе велики, можно споткнуться и упасть, переломав ноги, не так ли? — Демон называет меня меркантильным! Смех да и только… Харучие зло скривил губы, открыто насмехаясь над словами чужака. Однако же улыбка была мимолетной, потому что в следующее мгновение альв скорчился, будто от сильной боли. Будто? Да потому что иллюзорное чувство, суррогат боли и ее зеркальное отражение, рисунок на полотне, когда натура давно исчезла. Эльф устало потер пульсирующие глазные яблоки и надавил большими пальцами на виски. Фантомная боль металась по нервам и синапсам, скакала туда и сюда, пока не настигла лоб и глазницы. И тут она взорвалась сотней ярких вспышек, колючими невидимыми иглами пронзила сосуды и слизистые, заставив Акаши отступить на пару шагов и сесть обратно на лавочку. Гюнтер, откровенно говоря, наслаждался происходящим: дорого одетый авгур, уважаемый эльф среди Aen Elle, корчился от боли, зарываясь пальцами в волосы и кривя губы, сдерживая крик. Он знал, что нужно было делать. Он знал, на что нужно давить. Он знал, что показать ему. Град Тир на Лиа, объятый пламенем. Черные всадники в шлемах с чугунными птичьими крыльями и знамена, на которых изображено золотое солнце. Искры огня, скачущие по белоснежным мраморным лестницам, измазанным кровью Aen Elle, кровью его собратьев. Крики эльфов, отчаянные, истошные, полные боли. Крики людей, грубые, громкие, перекрываемые ржанием лошадей, цокотом копыт. Крики свободы. Звуки всеобщего наречия. Родной Ellilon. Брань и ругань. Нестерпимо громкий шелест Хаоса в воздухе. Костры, прорезающие черный небосклон. Трещины, бегущие по мрамору стен. Ярость, кипящая в глотке, тяжесть стального клинка в руке, пока вторая ладонь сжимает мензурку со смертельным ядом. И мысль, одна-единственная мысль, набатом звучащая в голове: «Imperator meus…» — Корона слишком тяжела для твоей пьяной головушки, — о'Дим лишь слегка крутанул пальцами в воздухе. Повеял холодок, снявший болезненный морок с Харучие. Эльф, уронивший голову между колен, медленно поднял ее и посмотрел на гостя уже совсем другим взглядом. — Ты опьянен любовью, потому и не замечаешь, что взваливаешь на себя непосильный груз. И груз этот не твой вовсе. В отличие от своей сестры, будущее для тебя закрыто, ведь ты не можешь заглянуть в него. Не понравилось? А бедняжка каждую ночь видит один и тот же, один и тот же… — Заткнись! — Акаши тяжело дышал, все еще придерживаясь за голову, по которой, по ощущениям, только что ударили киркой. — Если суть не в делах амурных, то за что ты хочешь купить мою душу? — За зрение, — спокойно и размеренно начал Гюнтер и опустился на лавку рядом с ним, проигнорировав то, как альв отшатнулся от него на самый конец. — За знание. Ты хочешь быть правой рукой принцепса, верховным понтифексом, но это не твоя судьба. Жрецов, по пророчеству, всегда двое: один Ведун, напрямую глядящий в пучину Хаоса, а второй тот, кто может усмирить Хаос, в какой-то степени подчинив частичку Его своей воле. Вы с сестрой сговорились и украли друг у друга роли. Но как долго сможет продержаться государство, когда сама верховная власть лжет своим подданным, все считая дни до конца. Рассказывает тебе, не так ли? Бедная. А ты просишь молчать, выдаешь ее пророчества за свои. А она видит страшные вещи, боится засыпать. То, что я показал тебе, — лишь малая часть того кошмара, что уготован твоему роду. — За зрение… — бездумно повторил Акаши и привалился к резной спинке скамьи, прикрыл глаза. Боль утихла, головокружение прошло, секундное видение скорого будущего растворилось в черноте воспоминаний. Через некоторое время улыбнулся, все так же не глядя на собеседника. — Для чего оно? Чтобы узнать дату собственной смерти? Того, что собирается дать нам Хаос не миновать, знаешь ты об этом или нет. И отдавать душу за это бессмысленная трата. — А что, если будущее можно изменить? — Продав за это душу? Ну уж нет. — эльф, не разнимая век, устало потер переносицу и вернул на свои колени фолиант, отряхнув обложку. — Однако спасибо за предсказание. Буду хоть знать, как подохну. Когда жрец открыл глаза, рядом с ним уже никого не было, пустая скамья. Хаос успокоился с уходом чужака. Не успокоился только Харучие. Сердце билось болезненными толчками, кулаки сжимались и разжимались, пока он пытался прийти в себя. Демоны — такие же творения всемогущего Хаоса, как и эльфы. Их магические способности подобны божественным, они могут меня ход истории и воскрешать мертвых, дарить любовь и ненависть. Однако это вовсе не значит, что стоит просить их помощи, ведь плата за любую услугу будет непомерно высокой. Демоны коварны, и им нельзя верить ни за что на свете. Тем не менее, разговор с Гюнтером о'Димом никак не выходил у него из головы весь день, и смутные сомнения одолевали его, пока он под покровом ночи крался в императорскую спальню. И все они рассеялись, стоило лишь увидеть своего принцепса в одной только ночной сорочке, преднамеренно расстегнутой до половины груди. В голове разом стало пусто, и преданный покорный одному только Хаосу жрец превратился в простого юношу, до беспамятства влюбленного и получающего любовь в ответ. Не думал о демоне он и следующий час, предаваясь ласкам со своим возлюбленным. И только потом, когда послевкусие секса и сладкая нега почти отпустили его тело, он все пробормотал уже в полудреме: — У меня снова было видение, — начал он и продолжил лишь тогда, когда в темных, отрешенных, смотрящих лишь вглубь Хаоса, уже давно чужих глазах сверкнул неподдельный интерес: — Люди взбунтуются, и Тир на Лиа падет. Я думаю, это все из-за того, что закон дает им слишком много прав и свобод. Давно пора уже переписать кодекс, созданный твоим братом. Новый император — новые своды законов. Мы ведь высшая раса, а живем вровень с облысевшими обезьянами с примитивным мышлением. — Говоришь, они погубят нас? — на лице Майки не было ни намека на эмоции, черные замутненные Хаосом глаза безразлично смотрели в ткани балдахина. — Значит, нужно казнить их, пока не случилось обратное. — Это крайность. Я уже давно предлагаю тебе переписать кое-какие законы, даже подготовил свод… — Делай, как посчитаешь нужным, — Манджиро перевернулся набок. Харучие последовал его примеру и бережно погладил его спину ладонью, нежно очерчивая лопатки, выпирающие позвонки. Так хотелось прижаться, приобнять, поцеловать его шею снова, но он знал, его император не одобрит такой близости. Больше не одобрит. — Только не Тир на Лиа, Харучие, только не она… — Понимаю, imperator meus. — эльф все же позволил себе быстрый поцелуй в его плечо. — Это все во благо государства. Уже на следующий день состоялся экстренный совет Сената, на котором без всяких голосований по одной только воле императора был объявлен новый свод законов, закрепощающих человеческую расу. Харучие ликовал. Вот только он не знал, что именно своей попыткой сохранить Тир на Лиа он пихнул ее в сторону самого обрыва. И балансировала на самом краю она недолго. ___ Второй раз Харучие повстречал его в тот момент, когда был на грани между сознанием и забытьем. Память практически стерла подробности того кошмарного дня. Жгучий вкус самогона все не отпускал, алкоголь разъедал разбитые губы, образовывая кровавую пену, стекающую по подбородку. Горло давно саднило от криков, а ровные эльфьи зубы впивались в кожаный ремень так крепко, что вполне могли бы отхватить кусок. Руки, что уже в кандалах, до побеления костяшек стискивали жесткие подлокотники кресла, впиваясь и ломая ногти каждый раз, когда шатер пронзал хруст вправляемой кости. За ним всегда следовал сдавленный пронзительный крик альва. — Он отрубается. Пощечина оказалась такой крепкой, что эльф едва удержался на месте. Ослабевшие руки уже с трудом удерживали, спина горбилась. В одной сорочке, уже насквозь мокрой от пота, было холодно, и это отрезвляло, позволяло оставаться в себе, но куда меньше, чем ядреная выпивка в качестве анестезии и умелая работа костоправа. Люди, оказывается, добрые. Сами ноги переломают — сами и вправят. Особенно если ты ценный груз, и часть дороги тебе придется плестись пешком и работать. Снова пощечина. Морозный запах елового леса и порыв снежного ветра, бьющий в крышу шатра. Запах крепкого пойла и Хаоса, вьющегося кругом и внимательно рассматривающего муки своего раба. Харучие шепотом молился, звал Его на помощь. И не получал ответа. Это была, видимо, его кара. Менее больно не стало. Харучие казалось, он сидел на этом пыточном стуле вечность, пока из его изломанных костей пытались собрать что-то целое и хоть отдаленно похожее на нормально функционирующую ногу. Акаши смотрел на свои синие коленки и понимал: хромать будет всю оставшуюся жизнь. А эльфья жизнь долгая. — Не отрубайся, — чья-то крепкая ладонь, перетянутая перчаткой из тугой кожи, снова наотмашь хлестанула по лицу, заставила поморщиться и одновременно увидеть мир четче и контрастнее: шатер весь черен, и лишь на знамени в отблеске масляного фонаря блестит солнце, как золотой талер. Эльф попытался рассмотреть что-то еще, как вдруг его дернули за волосы, заставляя смотреть вперед. В глазах потемнело, снова. Мутной дымкой виден лишь нагрудник с нильфгаардским солнцем, тем самым. Рыцарь не позволял поднять на него глаза, только до боли стиснул его подбородок, сильно вдавливая пальцы в рубцеватые шрамы. — Ты будешь чувствовать все это, каждую косточку и каждый удар. Простой смерти ты не получишь, еретик. Ты ответишь за каждую загубленную твоей церковью человеческую жизнь. — эльф с трудом выдохнул. Сказать ничего не мог. Морозный воздух резал ноздри, стегал мокрую спину, в то время как ноги горели огнем, пока верзила в таких же доспехах, с ехидной усмешкой попросивший называть его доктором, поглаживал его бедра, голени, сильно надавливая, пытаясь придать переломанным костям прежний вид. Акаши с нескрываемым страхом в глазах взглянул на принесенный поднос с кучей металлических штырей и штифтов. Но куда больше напугало его совсем не это — то, что сейчас его ноги будут фиксировать до неподвижного состояния. Пугал ассистент самопровозглашенного доктора. — Хочешь, чтобы эта боль прекратилась? — улыбчиво склонив набок голову Гюнтер спокойным тоном, совсем не боясь что их разговор слышат все. Верзила продолжал щупать ноги, будто в трансе. Рыцарь продолжил расхаживать из стороны в сторону, радуясь каждому стону и крику боли. — Хочешь домой? Еще не поздно все изменить. Только подумай, одна душа взамен целой цивилизации… Гюнтер о'Дим, демон и контрактник, мог легко обернуть время вспять, спасти его от этой ужасной пытки, вернуть к жизни любимого. Харучие смотрел на его улыбку и не мог понять: Хаос ниспослал ему спасение или проклятье? Рука помощи была так близко, сама тянулась к нему. Только вот когти у нее были о-го-го какие. — Transi in regnum… — эльф с трудом выпрямился, тяжело дыша, исподлобья косясь на демона, прижался к спинке и выплюнул ремень. Теперь-то все взгляды были прикованы лишь к нему. Рыцарь в кожаных перчатках в пару шагов оказался перед ним, снова схватил за подбородок, не позволяя двинуть головой. — А ну повтори. Ты это мне? Неожиданно для всех альв хохотнул, звонко, хрипло, дико, да и плюнул смешанной с кровью слюной прямо на нильфгаардский герб на его груди. — И ты тоже, — улыбнулся во все зубы Харучие, уже предчувствуя новую боль и совсем не боясь ее. — Вы все. Познайте геенну огненную, сволочи. ___ Третья же и последняя встреча Харучие и Гюнтера произошла почти сотню лет спустя, когда от Тир на Лиа остались одни руины, а смятенная душа альва билась и металась в нем с новой силой. С новой надеждой. — Уши надо спрятать, — буркнул Ран и неосторожно дернул блондинистую прядку, натянув ее и уложив так, чтобы она прикрывала ушную раковину эльфа. Тщетно — острый кончик хряща легко распорол розовую прядь, рассоединив ее. От этого движения эльф мигом отскочил от своего спутника, дико глядя на того, и прижимая ладонь к тому месту так, будто там был содран вместе с кожей клубок волос. Эльфы, как оказалось, — существа ужасно нетактильные. Может, дело в их природе, а может, в том, что последнюю сотню лет человеческие руки только и делали, что калечили бывшего жреца. Однако слова Хайтани все же имели вес — с эльфом разгуливать по городу нецелесообразно: поднимется шумиха, сбегутся люди, стража, потеряют драгоценное время, а то и вовсе окажутся все трое в темнице. Альву легко затеряться в толпе людей, если замаскировать две вещи — уши и зубы. Ушные раковины у них длинные, заостренные и, как успел со смехом подметить старший Хайтани, особо чувствительные. Иначе как объяснить то, что Санзу так злится и краснеет каждый раз, когда Ран пытается прикоснуться к диву дивному и чуду чудному. Однако если этот недостаток можно легко замаскировать обычной шляпой, то с зубами дело обстояло сложнее. Так уж распорядилась природа (Хаос, по словам Санзу), что у эльфов нет клыков, и все зубки мелкие, ровные — одинаковые по размеру, если рассмотреть весь зубной ряд. Некоторые беженцы из Дол Блатанны или Синих гор нарочно выбивают себе тройки, чтобы сливаться с беззубой толпой пьяни. Некоторый подрезают и уши, пытаясь сбежать от своей природы и спрятаться среди людей. — И не улыбайся, даже если расскажут анекдот про скелета и швабру. Санзу только хмыкнул, прочесал пятернями волосы, кое-как маскируя растрепанными лохмами свою главную проблему. При каждом движении его рук на запястьях звякали весьма нелегкие кандалы с рунами, блокирующими самое главное отличие этой расы от людской — магию. Риндо покачал головой — как шило в мешке не спрячешь, так и эльфа долго не удастся скрывать. Все же нужно будет где-то остановиться на ночлег, или один мощный порыв ветра, и накроется медным тазом весь маскарад… Чародей подумал о том, что нужно нечто понадежнее и поудобнее, и его взгляд как раз зацепился за повозку, стоящую прямо посреди торговых палаток. Расположившаяся там семейка торговала пряжей и нехитрыми изделиями из нее. Хайтани-младший остановился, вздохнул, глубоко и протяжно. И потянулся к калите на поясе. — Держи. — Санзу инстинктивно дернулся всем телом, едва не ударив локтем, когда Риндо незаметно подошел сзади. С ним всегда так, дерганный до ужаса. Не любит прикосновения, шарахается, когда кто-то подкрадывается сзади, подозрительно глядит на незнакомцев всегда, точно все кругом враги и обязательно причинят ему вред. Хайтани лишь поднял руку в приостанавливающем жесте и протянул ему шерстяной платок. Эльф покосился сначала на спутника, потом на изделие, и сколько же было в этом взгляде недоверия. Санзу всегда такой навостренный, точно готовый в любой момент подорваться и сбежать. — Да натягивай ты уже, — вмешался старший. Ран, равнодушно наблюдавший эту картину со стороны, закатил глаза и подхватил своего нечеловеческого товарища под локоть, на ходу заворачивая его голову в платок. Сцена, должно быть, комичная, по крайней мере внимание они привлекли, перед ними расступались люди, ни то пытаясь разобраться, ни то не желая попасть под горячую руку. Санзу сопротивлялся, отчаянно сопротивлялся, но все же, лишенный зрения и ориентации в пространстве, был вынужден поддаться. Хайтани все тащил его, наматывая вокруг головы плотную ткань. — Вот, любуйся, красавец писаный. Тащил, пока не остановился в неопределенной точке пространства. Ран отпустил его руку и слегка похлопал по напряженной спине, но настоящее облегчение альв ощутил лишь тогда, когда темная пелена спала с его глаз. И он тут же увидел свое отражение. По плечам струились локоны розового золота, широко распахнутые зеленые глаза смотрели в ответ испуганно, почти дико, в противовес спокойному взгляду Рана, который, закусив губу, еще мастерил на макушке эльфа подобие шерстяной шапочки. А увидеть это все ему удалось благодаря тому, что оказались они напротив зеркала. — Сольется с толпой, — одобрительно кивнул Риндо, подойдя к нему со второй стороны. — Интересуетесь, милсдари? Лавка зеркал выглядела необычно и завораживающе — в ней отражалась торговая площадь, шныряющие туда-сюда люди, необычное трио, состоящее из двух чародеев и одного эльфа: такая вот получилась компания, и вся она разом повернула головы в сторону хозяина этих зеркал. Зеркала были разные: квадратные, прямоугольные, округлые, большие и совсем маленькие, карманные, оформленные красивыми ободками. Ран, не особо следящий за экономикой, быстро прикинул, в какую копеечку может вылететь большое ростовое зеркало, а также то, что в столь маленьком городишке вряд ли кто-то из крестьян захочет вбухать нехилую сумму на что-то настолько ненужное. Вот малюсенькие — другое дело. И для гаданий подойдет, и для чар, и просто предаться самолюбованию, и дешевле они гораздо. Их изображение делилось на несколько висящих прямо на стене здания зеркал. Это как стоять перед стеной водопада — тысячи осколков-капель разбивают зрение, мир раскалывается, ограниченный лишь десятками отражений. Потрясающее зрелище. Иллюзорное, волшебное. Ран так засмотрелся — здорово ведь видеть, кто за твоей спиной, кто рядом. Это безопасно, это снимает многие вопросы, но, увы, постоянно таскать перед собой громадное зеркало — скверный вариант. Ран так засмотрелся, что и не обратил внимание, как продавец поднялся с насиженной табуретки и стал подле них. И как Санзу стиснул его руку, которую всего секунду назад так рьяно пытался оторвать от себя. — Зеркало нужно выбирать не умом, — проговорил продавец, деловито оглядев потенциальных покупателей и сцепив руки за спиной, — не денежными или практическими соображениями, а сердцем. — Хочешь развести нас? Не получится, — Хайтани наконец посмотрел на него, разорвав цепкую хватку эльфьих пальцев, но так и не заметив, как застопорился и побледнел Санзу. Торговец представлял собой мужчину средних лет с бритой головой, довольно высокого и плотного. Поймав на себе взгляд чародея, тот приветливо улыбнулся, да как-то так, что в его карих глазах будто сверкнули располагающие к себе искорки. Но привлекало внимание не это. Ран скользнул взглядом по расшитым рукавам его ярко-желтого камзола, по его меховому кожушку. — Мы странники, так что нам из вашей лавочки требуется разве что табуретка, чтобы передохнуть. Но справедливости ради скажу, мне нравится это большое. — Когда-то и ваш путь подойдет к концу, — запросто парировал мужчина. — О, это? Знаете ли вы, о чем это говорит? Хайтани промолчал. Позволил тому встать вровень с ним, только лишь сравнив его теплую одежду со своим потертым плащом. И — опять же — не заметив, как косится в их сторону альв. — У вас большая душа. Вместительная. Тут есть место доблести и благородству, настоящим подвигам и искренней чистой любви, приключениям, но домашнему уюту тоже… — В последний раз моему братцу так льстили, — вмешался Риндо, — когда он в борделе уронил на пол золотой талер, и тамошние жрицы любви захотели его прикарманить. — Но зеркала, и правда, отражают души смотрящих, — немного обиженно протянул продавец и вдруг указал пальцем на их нечеловеческого спутника. — Вот вашему товарищу больше приглянулись маленькие складные. Это говорит о нежной тонко чувствующей натуре, прямо как у художников, как у музыкантов. Люди с такой душой романтичны и зачастую невероятно влюбчивы, что их и губит. Малодушие толкает таких на обман, а те легко поддаются порыву и следуют за своими корыстными целями. Но разве же можно винить их? Мотылек, летящий к огню, сам накажет себя. Такие люди крайне верны и преданны, как адепты своим богам, но доверие их нужно еще заслужить, иначе может получиться злая шутка. Эти люди гораздо более склонны к магии, чем к долгим странствиям и тяжкому труду. Они горды, раскованны и свободны, и упасите боги попытаться пленить их. Слушая все это, Санзу не отрывал взгляда от собственного отражения. Потому что Ран и Риндо, торговец не отрывали взглядов от него самого, причем его спутники слушали и качали головами, будто в каждом слове все больше узнавая своего товарища. — А если напротив твоего зеркала положить горсть монет, можно будет взять себе и ее саму, и ее отражение, тем самым удвоив? А потом еще и еще, пока не станем богатеями. Если нет, то и толку от твоих зеркал для нас тоже нет. — Ран говорил с явной издевкой, будто пытаясь подколоть торгаша, но тот, нисколько не смутившись, лишь пожал плечами: — Никогда не поздно передумать. И только Санзу сумел понять истинную суть этих слов. Столько лет — целый век, — а судьба снова сталкивает их, как две телеги, несущиеся навстречу друг другу по узкой дороге. Судьба? Хотелось посмеяться собственной глупой мысли. Это все Гюнтер о'Дим, он не отступает, если заприметил цель, он действует мягко и выжидает, пока жертва сама вплетется в его паутину. Прошло сто лет, которые многое изменили. Ноги зажили, пусть кривоватые, пусть хромающие. Тир на Лиа окончательно пала в бездну бесплотных легенд и сказаний, не оставив на Континенте телесного эквивалента. Адепт познал каково это, жить среди людей, и это знание оставило бессчетное количество шрамов на теле, на душе. Последний век был полон безумия, многое изменилось, изменился и Санзу. — Верите в Стеклянного человека? — неожиданно спросил альв, когда их трио двинуло дальше по городской площади. — Это тот демон из детской песенки? — уточнил Риндо и ненадолго призадумался. — Демоны не обитают на Континенте и могут быть призваны лишь магами из своих миров, при этом долго не существуют без носителя. Так что, мне кажется, Стеклянный человек — это собирательный образ, склейка из всего того, что в принципе известно об этих тварях. Демоны ведь, и правда, существуют? Санзу несколько минут молчал, но был вынужден все же ответить, лишь бы только на него так не косились. Ран как наименее сведущий в магических делах будто нарочно отстал на несколько шагов, но слушал внимательно, не упуская ни единого слова. — Да. Крайне могущественная раса. Все эти рассказы про воскрешения любимых и прочие чудеса — не сказки. Они могут все это. Только вот плата за такую услугу будет непомерно огромной. — Душа? — Душа, — кивнул эльф, — и, сохрани Хаос, лучше бы они ее просто сжирали… ___ Утренний туман еще не рассеялся, когда Санзу миновал крепостной вал городка. Солнце только начинало подниматься, слепя своими яркими лучами. Эльф выставил ладонь козырьком и соскользнул по холму вниз, к самому подножию, ступив на протоптанную телегами дорогу. Первые морозцы уже ударили — грязь, расхлябанные колеи, лужи замерзли и затвердели. В воздухе пахло холодом, близкой зимой. И Хаосом — этот запах был для бывшего адепта родным. И чем больше шагов от города, чем ближе к судьбе, что раз за разом сталкивает их, тем сильнее ощущалась магия. Санзу точно чувствовал, точно знал и как по наитию двигался прочь от постоялого двора по пустым улочкам, по замерзшей земле, по омертвевшему кустарнику. Точно знал: его будут ждать. Неважно, сколько времени пройдет, контракта ему не миновать. На него ведь положил глаз Стеклянный человек, а если это произошло, то лучше уж сразу наложить на себя руки. Но он жил. О, Хаос, как же Санзу хотел жить, как же скучал по родному городу, по своему принцепсу. Ноги сами принесли его на берег подмерзшего озера. Туман скрывал его реальные размеры, а холодный воздух довольно остро ощущался телом, пусть и укутанным худо-бедно в плащ. Платок шерстяной альв тоже захватил, намотал на голову, спасаясь уже не от нападок людей, а от холода. И точно знал, что не один там. — Заставил же ты меня ждать. — Ага, целую сотню лет. — Санзу даже оборачиваться не стал. Ну уж нет, лучше чувствовать, как чей-то взгляд сверлит затылок, чем снова смотреть на лицо, которое не покидало его кошмары вот уже сколько времени. — Что же, Господин Зеркало, — это прозвище эльф выдал с особой издевкой, — гонка со временем окончена. Пора бы нам уже пересечься лицом к лицу и решить наше давнее дело. Какое-то время ему отвечала тишина. Гюнтер заговорил деловито, но его тон все еще хранил столь знакомую альву обманчивую мягкость: — В этот раз ты сам пришел ко мне. Все же вечная взаимная любовь, так ведь? Санзу медлил. Просто не было желания говорить об этом, отвечать, видеться с этим существом, а уж тем более просить его помощи. Сколько же он думал об этом — как из-за собственной гордости подписал себе мучительный приговор длиною в сто лет. Сколько же надеялся завидеть в толпе знакомый бритый затылок, снова услышать голос, который он не спутает ни с одним другим. Сколько же ругал себя за подобные мысли. Сколько же надеялся… Сначала уповал на новые законы Тир на Лиа, которые должны были спасти государство от гибели. Потом — на побег, возвращение домой, возрождение Aen Elle, встречу с семьей и своим принцепсом. Но надежда опасна, именно она загоняет в тот угол, из которого особенно трудно выбраться. Санзу не вернулся домой. Более того — никогда не бывал в разоренной Тир на Лиа и не видел живого представителя Aen Elle. Не встретил семью. Даже не видел тела Майки, того, ради кого жил столько лет. Потом, повстречав Хайтани, надеялся найти Сенджу, даже связал себя обременяющими узами Предназначения. Результат? Никакого. Санзу попадал из рук в руки, как какая-то кукла, лишился магии, терпел насилие и унижения раз за разом. Прошло сто лет. Многое изменилось. Санзу тоже. Спесь слегка сбилась, гордость стала меньше колоться, надежда корчилась на смертном одре, страх за свою душу — последнее, что осталось нетронутым — выгорел. Отчаяние все сильнее сковывало разум, как терновый венец, еще хуже, еще больнее, чем оковы на запястьях. — Верни все как было. — эльф прекрасно знал, что свое желание нужно формулировать особенно четко и ясно, не оставив бреши для недосказанности. — Тир на Лиа. Майки. Живой. Мой Майки. Сенджу. Мир и покой. Это все, о чем я могу желать. Оберни время вспять и защити мою родину. Доставай уже свой контракт! Эльф стоял на самом берегу озера, глядел на тонкий лед, на свое отражение — вот его шрамы, потертая одежда, длинные волосы, которые ему столько раз срезали, вот… Майки. Санзу отшатнулся на несколько шагов. Сердце пропустило удар, чтобы потом забиться в бешеном темпе. Он знал, что его принцепс давно мертв. Он знал, что нельзя поддаваться иллюзиям демона. Он знал, что больше всего на свете хотел снова увидеть его. Санзу медленно приблизился. Наклонился, всмотрелся в отражение. Так-с: шрамы, потертая одежа, платок, волосы, Манджиро. Альв невольно вздохнул. Сано, такой, каким он его запомнил, каким полюбил — с блестящими живыми глазами и задорной улыбкой. Юношеский образ из прошлого глядел на него в ответ. Все как в зеркале — душа, мысли нараспашку, мечты, такие откровенные, явные. Ненастоящий Майки тронул его плечо. Повинуясь какому-то дикому инстинкту, эльф ухватился за то же место. Но не ощутил тепла любимой ладони. Только холодную холщевую ткань как жесткое напоминание об иллюзорности происходящего. Санзу вздохнул. Но еще долго смотрел на ненастоящее отражение, держа себя за плечо, будто за крепление, удерживающее его от безумия, от того, чтобы броситься в воду, сломать тонкий лед, очередное зеркало. Гюнтер сохранял вежливое молчание, соблюдал дистанцию. — Я так сильно скучаю, так сильно хочу увидеть его… — совсем шепотом, точно на исповеди, признался Санзу. — Хочу свою прежнюю жизнь. Просто… Дай мне прожить ее. — Помнится, — в тоне была усмешка, — ты заверял, что на все воля Хаоса. Разве все то, что происходит сейчас, — не очередное Его баловство? Эльф был готов стукнуть по лбу кулаком. Противоречить себе неприятно, идти против своих убеждений, предавать веру мерзко. Санзу хотел сохранить в себе память о Тир на Лиа, частичку потерянной культуры, свою душу. Но за столько лет осознал, что душа — это так мало, так ничтожно и дешево, это практически ничего: ни потрогать, ни разглядеть. Зато то, как она болит, рвется и мечется — почувствовать легко. Но чувствовать как раз больше и не хотелось. За век скитаний он ни на шаг не приблизился к заветной цели, и осознавать это особенно горько перед тем, кто может в мгновение ока все изменить. Санзу сам загнал себя в этот угол. И пора рушить стены. — Наш контракт — это тоже воля Хаоса, по всей видимости. — слова давались с трудом. — Я Aen Elle, я авгур церкви Chai. Мне не место среди людей. Я был рожден, чтобы служить моему принцепсу, а не слоняться по трущобам в поисках той, кого уже, возможно, нет в живых. Это не моя жизнь, она не может быть такой. Я столько бегал от тебя, но, возможно, фатум столкнул нас неслучайно уже тогда в садике. Возможно, гибель Тир на Лиа должна была случиться именно для этого момента. — наконец Санзу развернулся, смело встретился лицом к лицу со своим кошмаром и своей надеждой. — Возможно, Ему угодно, чтобы я потерял свою душу. Сколько ты будешь меня преследовать? Пока я не умру от старости, пытаясь достичь невозможного? Демон молчал. Улыбался. Альв смотрел на него, и в нем боролись два чувства: страх и облегчение. — Устал… Чертовски устал бороться. Моя душа не стоит моих мучений, — заключил Санзу. — Хочу домой. И если ради этого придется поддаться тебе, то я сделаю это. — Заметь: ты сам явился ко мне. Да будет так, как ты сам того желаешь. Эльф оглянулся, посмотрел на отражение, но увидел там лишь свою спину. Он был там один. Последние сто лет был один, долгие сто лет борьбы в одиночку. Поежившись от холода, он глубоко вдохнул холодный воздух взволнованной грудью и сделал шаг навстречу своей новой судьбе. Гюнтер одобрительно кивнул и провел ладонью сверху вниз рядом с собой. За его ладонью оставался пламенный след, постепенно превратившийся в обугленный свиток, который в свою очередь становился все четче и целее — как если бы он сгорал, только наоборот. В контракте были прописаны все условия и цена возрождения целой нации. Однако в следующий миг произошло то, чего эльф никак не ожидал. Свиток сам собой разделился на две части, точно разрубленный мечом, быстро, ловко и осторожно. Санзу так и замер на полушаге, глядя как куски бумаги, шелестя уголками, выстраиваются друг рядом с другом. — Вы оба можете расписаться на своих частях контракта. Не успел альв и удивиться, как сзади послышался плеск воды, тихий хруст проломленного льда. Не успел и обернуться, как почувствовал на шее холодное лезвие. Не успел и вздохнуть, как услышал у самого уха знакомый голос. Который сейчас хотел слышать меньше всего. — Это что у нас тут за игры в продавца-покупателя? — не было понятно, к кому конкретно обращается Ран. Эльф поерзал, но от этого острая грань Атропоса только сильнее прижалась к его кадыку. Хайтани удобнее перехватил меч, второй рукой придерживая альва за плечо, будто предостерегая от ненужных телодвижений. — Неужто так сильно зеркальце захотел? Ран приставил меч к горлу своего спутника, с которым был связан Предназначением. Демона это даже удивило. Люди все же ужасно непредсказуемы. Эльфы тоже. Санзу со всей силы дернулся назад, заставляя Рана потерять равновесие и отвести руку, сжимающую эфес, в сторону, чтобы его соратник ненароком не вспорол себе горло самостоятельно. Вырвавшись из столь грубых объятий, Санзу отскочил в сторону, дико глядя то на одного, то на другого. — Ты, правда, можешь исполнять желания? — поинтересовался Хайтани. О'Дим приветственно развел руки в стороны. И назвал незнакомое имя. — … тебя я тоже ждал, чтобы получить ответ на один вопрос: каково это, постоянно быть в тени младшего брата? — выражение лица Гюнтера с деловитого сменилось на дружелюбно-заинтересованное. Эльф первые несколько секунд думал, что неверно что-то расслышал или не так понял. Ран не повел и бровью. Но меч опустил. — Ты ведь поэтому так его опекаешь, держишь позади себя? Поэтому столько кичишься своей харизмой и так рьяно размахиваешь мечом, пытаясь доказать, что лучше него? Только вот умелых солдафонов на Континенте предостаточно. Другое дело чародеи… И только тут до Санзу дошло. Риндо умеет чувствовать Хаос, пропускать Его через себя — колдовать, причем вполне сносно для самоучки. Эльф старался не вникать в отношения братьев, но все же, путешествуя с ними, успел за краткий срок сделать кое-какие пометки. Во-первых, Ран, и в самом деле, чрезмерно печется за своего младшего, хоть и никак не ограничивает его действия, позволяя сражаться бок о бок с собой. Но никак не одному. Во-вторых, Ран, хоть и пахнет Хаосом, способен только на самые элементарные заклинания по типу «придвинуть-отодвинуть», и, вроде как, не особо парится по этому поводу. В-третьих, где бы они ни оказались, все внимание моментально перетягивал на себя именно Ран — негласный лидер их трио. Санзу был только рад отвлечь от себя внимание, хоть выпады старшего Хайтани порой подбешивали. Риндо совершенно равнодушно реагировал на выходки братца, будто уже привыкнув к своему второму месту. Правильно ли эльф это все истолковал? — Матушка подарила такое наследство: магия. Только вот обидно, что одному досталось больше, нежели другому! Разве это справедливо? Дети должны получать от родителей все поровну, в равной мере. Тогда ведь одному не придется так изламывать себя и пытаться превзойти другого. Ты ведь явно не из тех, кто согласен с положением позади кого-то. — Ты можешь дать мне способность к чародейству? — Ран заинтересованно склонил голову набок. — В обмен на мою душу? — Твоя душа воистину вместительна, — демон чуть махнул рукой, и отрезок свитка медленно подплыл по воздуху и остановился перед самим Хайтани, — чего в ней только нет: и зависть, и жажда славы, и гордыня, и эгоизм. Зеркала никогда не ошибаются, они есть отражения человеческих душ. Ран тупо пробежался взглядом по строкам, нахмурился. — Ты сможешь использовать настоящую магию, как Риндо, творить чудеса, обрести бессмертие, влияние, богатство. Твой брат может все это получить, но он слишком привязан к тебе, поэтому и продолжает жить по твоим правилам. Но нравится ли ему такое ограничение? Нравится ли оно тебе? Хайтани все молчал, внимательно изучая написанное. — Ран! Не подписывай! — Санзу, диким взглядом наблюдавший за происходящим, наконец вышел из ступора, осознание реальности больно хлестнуло по лицу холодным ветром. — Это того не стоит. Магия — это вообще не то, ради чего стоит идти на такие жертвы. Магия — это не дар, а бессмертие — не благословение. Это настоящее проклятье, это наказание за человеческую алчность. Будешь как я, столько лет наблюдать, как твоя жизнь рушится. А она будет рушиться — умрут твои любимые люди, исчезнут знакомые тебе города, и с каждой такой потерей, ты будешь терять самого себя. Глянь на меня! Кем я был раньше, и что я представляю собой теперь! Прошло, черт возьми, сто лет. Санзу, черт возьми, изменился — полностью изламывался и раз за разом собирал себя по кусочкам, пытаясь создать подобие целого себя. Но это все равно что склеивать разбившееся зеркало — вроде все видно, но трещины сильно мешают, отвлекают, притягивают внимание к себе. Санзу разбивался и склеивался столько раз, что осколки больше напоминают песчинки, и если их даже собрать в кучу, цельного зеркала, в котором видно отражение, уже не будет. А об эти осколки режешься — нежеланные, вынужденные изменения в себе всегда делают больно, калечат душу. Больно от потери самого себя. — А что насчет тебя? — даже не поворачиваясь в его сторону, отстраненно спросил Ран, будто не особо интересуясь. — Продаешься за то, чего даже не существует. Это стоит твоей души? — Это стоит всего на свете! — не сдержавшись, вскричал эльф. — Тебе не понять! Ты не знаешь, что такое… — А тебе, — перебил его Хайтани, — не понять меня. Экая шутка! Никто не в состоянии понять другого. Оттого-то и воюем вечно, ругаемся, продаем души, осуждаем друг друга и всякое прочее. Уже очень давно я убедился в одной вещи: не морочь себе голову и просто делай, как задумал. Как будет лучше для тебя самого. С этими словами он вздернул клинок и ловким движением рассек бумажку напополам. Гюнтер внимательно наблюдал за его действиями, понимая, к чему все идет, но ничего не предпринимая. Будто все равно совсем. Только вот смешно до ужаса, видимо, — демон звонко усмехнулся, и звук этот больше напомнил Санзу разбившееся стекло. Лезвие Атропоса взметнулось вверх и опустилось, лишь слегка задев другую ладонь своего хозяина. Кровь брызнула прямо на замерзшую землю. — Не подписывай! — эльф сорвался вперед, однако уже не мог ничего остановить. Ведь так и не понял, что нужно-то останавливать. Хайтани выронил меч и быстро скользнул в карман, вытащив оттуда какую-то белую тряпицу. — Никогда не поздно передумать! — напомнил о'Дим, спокойно скрещивая на груди руки. — Да я уже все решил. Раз и навсегда. И Ран сжал тряпицу пострадавшей ладонью. Белая ткань быстро принялась впитывать кровь, украшая себя же красными пятнами. И только тут Санзу все понял, хоть и было уже поздно. Эльф только и успел протянуть руку к потенциальному контракту Рана, как тот вновь вспыхнул, мигом превратившись в черный скукоженный ошметок. Полыхнуло огнем. Санзу развернулся, и его глазам предстал настоящий костер размером с человеческий рост. С рост Гюнтера о'Дима. Огонь вздыбился, рассыпаясь на мелкие искры. Огонь вздыбился и тут же погас, оставив после себя статую из хрупкого пепла, его местами горящего. Какую-то секунду в ней еще можно было разглядеть знакомые черты лица, застывшую улыбку, глаза, будто все еще глядящие насмешливо в ответ. Подул ветер, лизнул очертания, будто пробуя их на вкус. Видимо, понравилось — легкий пепел был быстро схвачен воздушными потоками и рассыпался на тысячи серых осколков, разлетевшихся по берегу тихого мерзлого озера. Санзу и сам делал такое несколько раз в Тир на Лиа — по большей части для профилактики. Убить демона невозможно, но вот изгнать, отбросить на несколько километров от себя вполне реально, достаточно хоть немножко магии, пентаграмма с правильными символами и кровь как благодарность за освобождение. Чем больше магии приложить и крови пожертвовать — тем эффективнее, тем больше расстояние. Именно поэтому для защиты всего города Тир на Лиа и приносились жертвы, а за сам ритуал брались лишь жрецы. Однако это был первый раз на памяти Санзу, чтобы он увидел, как это работает со столь близкого расстояния, с рук такого неопытного и слабого мага. — Риндо намазюкал какие-то закорючки золой. Сказал, сработает. — безразлично пробормотал Хайтани, глядя на горку пепла, все постепенно уменьшающуюся, и затем вдруг улыбнулся сам про себя: — Ай да, Ринни! — Зачем ты сделал это?! — в ушах все еще звенел смех демона, и, будто пытаясь заглушить его, эльф прокричал. Ответом послужила пощечина. Крепкая. Такая, что он едва удержался на ногах. — Ну ты и курва. Нас тебе мало, так решил еще и с демоном снюхаться? — в голосе Рана не было практически ничего: ни злости, ни обиды. Все это было во взгляде, обычно холодном и равнодушном, иногда с искорками веселья. Сейчас же там, на сиреневе радужек, собирались настоящие тучи, ну а гром — это вопрос времени. — И главное: тихонечко так встает спозаранку, сбегает втихомолку. Думает: спят, не заметят. Да тут хер уснешь после твоих полуночных рассказов про демонюг всяких. Я пошел за тобой, и я хотел ошибиться. Но ты превзошел все мои ожидания. Браво! Хайтани похлопал в ладоши, все еще придерживая тряпицу. Щека горела, и эльф осторожно коснулся ее, морщась. — У меча Предназначения два конца: дернешь один, сдвинется и второй. И если ты настолько беспомощен и жалок, что просишь помощи у всякой нечисти, то у меня еще есть силы бороться. По-другому в нашем мире не выживешь. Если не готов идти рядом, то, может, мне не стоило спасать тебя при первой встрече? Я ведь тоже хочу домой, хочу защитить Риндо, хочу носить свое имя и не марать руки за жалкие гроши, чтобы элементарно мы втроем не сдохли от голода. Зачем мне обуза? Зачем искать пропавшую сто лет назад твою сестру, которой, вероятно, уже и в живых нет? Это не ты мне нужен. Это я нужен тебе. — Есть такие вещи, — почти прошипел эльф, — за которые можно отдать все на свете: душу, тело, да хоть весь мир. Мне не жалко! Ран на какой-то момент замолчал, вздернул бровь, внимательно глядя в лицо спутника, будто выискивая там что-то. — Весь мир? То есть, твой город, принцепса, сестру тебе тоже не жаль? — медленно и с расстановкой протянул он так, словно уже поймал его на лжи и готов разоблачить. — Пусть ты заключишь этот несчастный контракт. Интересно, как они отреагируют, когда демон явится за своей платой? Эльфий век ведь долог, как ты говоришь. Они тебя любят? А ты их, раз так пренебрегаешь их чувствами? Пройдет пусть еще сто лет, и они тебя потеряют. Что же они будут чувствовать в тот момент? — Ран, не отрывая взгляда от лица товарища, обмотал порезанную ладонь тряпицей. Затем продолжил говорить, только вот уже совсем другим тоном. — Ты мне так затирал про своего горе-любовника, про сестрицу. Только вот твоя любовь гроша ломаного не стоит. Она полностью эгоистична. Ты хочешь прошлой жизни только для себя, но не для них. Санзу будто сковали цепями и швырнули в ледяное озеро — ни шагу не ступить, ни ответить. Холодные иглы пронзают кожу, а воздух в легких тратить страшно. Прошло сто чертовых лет. Санзу чертову дюжину раз менялся. Менялось его тело. Менялось восприятие мира. Менялось мышление. Окружение. Вкусы. Пристрастия. Цели и методы. Города и годы. Только вот чувства всегда оставались прежними. — Я… — ну, точное погружение под воду: говорить не получается. — Не желаю такого для них… Сто лет. Сто лет мыслей о том, что все можно легко и быстро исправить, что есть качественный и эффективный способ, что страдания скоро закончатся. И он — этот способ — самый худший из возможнейших. — Запутался, — констатировал Хайтани и вздохнул, поднял голову и поглядел в бесцветное небо. Солнце все еще только виднелось над холмом, жалило глаза, но не грело совсем. Оно не растопит лед на лужах и не смягчит землю, не даст правильного ответа и только растянет время, подарит еще один день. Для Хайтани — один не столь многих в его жизни, даже если он отойдет в мир иной дряхлым стариком. Для Санзу — один из бесконечной череды таких дней. — У нас с Риндо договор: ни он, ни я, если сойду с ума и решусь всерьез научиться магии, никто из нас не будет становиться бессметным. Больно будет терять друг друга, да и великих целей у нас нет… Бессмертие просто не нужно. Иногда достаточно каких-то сто лет, чтобы распробовать жизнь полностью. Сто лет… У альва что-то кольнуло в груди, но он не придал этому значения. Можно было пошутить — мол, Ран такой оптимист, век прожить собрался. Только вот совсем не хотелось даже языком шевелить. — То имя… — будто переводя тему, задеревеневшими губами спросил эльф. — Оно твое? — Ага. — нехотя ответил Ран. — Когда-нибудь расскажу нашу с братом историю. Но пока что у меня нет к тебе доверия. Особенно после таких выкрутасов. — Как и у меня к вам обоим, — парировал Санзу. — Когда-нибудь назову свое настоящее имя. Может, еще через сто лет. Ран усмехнулся и наконец перестал глядеть в пустое небо. Санзу — не из собственного желания, скорее, просто поддавшись моменту — тоже. Он-то знал, кто из них проживет еще век, а кто нет.