Н̶е̶ стать Маньяком

      — Вот что бывает с теми, кто не слушается Папочку...       Мужчина лет сорока держал нож у горла мальчика с кудрявыми волосами, в темноте подвала они казались практически чёрными, сильно контрастируя с бледной, как у смерти, кожей, натянутой на ломкие кости. Она покрыта синяками, ранами и годовалыми шрамами, что нанёс ему дорогой отец. И сейчас, тот стоял у сына за спиной, не позволяя видеть своё лицо, полное безумия, гнева и серьёзности собственных намерений. Ребёнку было страшно и больно, как никогда раньше. Только что он убил единственного человека, с которым мог поговорить, которую смог полюбить, с которой собирался сбежать из этого проклятого места. Окутанный страхом, дрожащими руками он держал пистолет, дулом направленное на бездыханное тело девушки напротив, ещё не успевшее потерять своё тепло. По стене спускалась кровь, образуя на грязном бетонном полу медленно растущую багровую лужу. Её глаза бесчувственно смотрели в пол, слёзы на щеках перемешивались с алой жидкостью, сворачиваясь чёрной коркой. Она ожидала этого, сама же говорила: «Стреляй». Но Тору чувствовал себя жалким предателем, ведь его жизнь оказалась дороже, чем смерть их обоих. Да и даже этот выбор не давал гарантии того, что после своих выходок он останется живым. Но понял это только после, как спустил курок и оглушающий гул пронзил голову дорогого человека. Его эхо, казалось, всё ещё держалось в этих четырёх стенах.       — Ничего страшного, сынок, мы все совершаем ошибки, тем более, такие глупые дети, как ты. Я прощу тебя, но только сейчас. Мы должны учиться на своих ошибках. Поэтому, если такое хоть ещё раз…       — Пожалуйста, не надо! Я буду послушным, Папочка, я буду хорошим, я всё понял! – голос невыносимо дрожал, срываясь в отчаянный рёв. Тору захлёбывался собственными слезами, чувствуя холодное, острое лезвие ножа, всеми силами стараясь от него отстраниться.       Несколько секунд молчания и всхлипов длились вечность, когда отец схватил того за волосы и швырнул об стену, словно бесчувственную вещь. Пистолет вылетел из рук, проехался по бетону с треском. Мальчик шибко ударился головой, на лбу защипали рваные царапины, а в скором времени и новая порция синяков разукрасит его тело. Стон боли - и он уже встал на ноги, понимая, что ни при каких обстоятельствах нельзя показывать свою слабость. Однако, болезненно держась за голову, рухнул так же быстро, как и встал, в который раз разбивая колени. И уже за место того, чтобы подняться вновь, наоборот, медленно прильнул к грязному полу. За эти годы он стал роднее, чем уютная постель. Отовсюду исходил пронзительный звон, каким-то образом в нём слышался душераздирающий крик. Крик той девушки. Картинка перед глазами размывалась, а по краям всё нарастала чёрная, мыльная виньетка. Во рту ощущался неприятный привкус подступающей рвоты, хотя, как бы ни было плохо, нужно держаться.       — Молодец. Поднимайся наверх. Я хочу, чтобы ты усвоил урок, – приказывал хриплый отцовский голос через улыбку насмешки. Тору с ужасом понял, что это могло для него значить. Подобные фразы были, как триггер, что сразу пробуждал в чувства. Но что бы он ни делал для своей защиты – бесполезно.       — Только не это, пожалуйста, не надо... – еле говоря через тяжёлые всхлипы, он старался вдохнуть хотя бы немного воздуха.       Его охватила ещё большая паника, но мальчик настолько слаб, что даже не смог её проявить. Он закрыл глаза от безысходности, в надежде, что не потеряет сознание, а наберётся сил, чтобы и дальше исполнять волю отца. Горячие слёзы медленно скатывались по щекам, от отвратительного привкуса так много слюны, что она начала стекать по искривлённым от душевной боли губам, и дальше, по подбородку. Мокрые дорожки неприятно обдувало прохладой, подпитывая и без того крупную от страха и мигрени дрожь. А мучителю, кажется, очень нравилось наблюдать такую чудесную картину безысходности, боли и страданий.       — Вижу, что ты так и не понял. Ты будешь делать то, что я захочу. Ты – никто, и мне плевать на твои хотелки! – мужчина пнул лежащего что есть мочи, и в ответ услышал глухой хрип, вперемешку с жалобным воем. – А сейчас, иди наверх. Или мы будем делать это на холодном полу, рядом с разлагающимся трупом?       — Нет...       — Я жду тебя в своей спальне. И чтобы без фокусов, иначе, я похороню тебя заживо.       Дрожа и стоная от боли, его сын нашёл в себе ту самую крупицу сил, чтобы подняться, и, держась одной рукой за живот, другой опираясь на кривую стену, медленно захромал в сторону лестницы. Благо, она была не так далеко. На пути не валялись преграды, как старая мебель или деревянная коробка, а из стен не торчало острых крюков или ржавых гвоздей. Однако, в действительности, это мало чем поможет в его положении. Никто и ничто уже не поможет. Он знал, что слова отца никогда не были пустым звуком. Быть сыном серийного маньяка-насильника – тяжёлое бремя. Каждый день Тору натурально выживает, цепляясь за последние надежды выйти в мир живым и свободным. Нельзя даже пискнуть, ведь если ослушаться «Папочку», то он придёт в ярость. А что, если после этого скандала отец запретит ходить в школу, в принципе, выходить на улицу, будет морить голодом, как раньше, каждый день избивать до полусмерти? От одной подобной мысли хотелось кричать, да так, чтоб сорвало голос. Может тогда, хоть кто-нибудь, наконец, услышит эту мольбу о помощи, когда даже сам Господь игнорирует его молитвы?       — Шевелись! – садист толкнул мальчишку, но измученное, хрупкое тело, как и ожидалось, с коротким криком сразу же свалилось. – Слабак, – надменно продолжил он, уходя, наступил сыну на руку. Тору снова вскрикнул от резкой боли, не смог удержать себя на конечностях, толщиной со спички, и снова встретился лицом с грязью и холодным бетоном. Смотря на еле видный отпечаток ботинка на тыльной стороне ладони, он проклинал этого больного ублюдка. Мог ли он собрать последнюю волю в кулак, подползти к пистолету и выстрелить прямо в спину? Посмотреть, как он упадёт, сломает  ноги, будет кричать и биться в конвульсиях от боли, а затем мучительно умрёт в собственной луже крови, получив заветную карму. По крайней мере, нужно отдать должное: под таким давлением, этот ребёнок всё ещё не сломался, ведь гнев – тоже эмоция.