Н̶е̶ стать Маньяком

      — Неужели!       Прокуренный голос звучал издевательски колко, но, слава Богу, не злобно. Привыкшие безнаказанно трогать, зловонные руки не стеснялись касаться измученной жаждой кожи мальчика, мерзко и грубо. Перчатка желтушной, дряблой кожи отвращала следом пота и грязи, который уже не отмоешь никогда. Тору пытался отвернуться, будто это могло помочь. В ответ на такую наглость, отец требовательно охлопал его по щеке.       — Мой мальчик, прекрати вертеться. Открывай глазки.       Мальчик с трудом разомкнул дрожащие веки и тут же увидел морщинистую морду отца. Его кривая улыбка не вселяла ничего хорошего. Намерения Папочки с таким скверным выражением лица всегда были понятны, если неуместных прикосновений было недостаточно. Отцовские когти с гордостью перебирали кудрявые локоны своей собственности. Глаза мутные, но пронзительно острые — Тору не любит в них смотреть. Папаше даже нравится, когда сынок испуганно убегает от контакта с ним.       Объятья Морфея становились всё слабее, обнародовав усталость, пересохшее горло и уже привычный голод. Спячка всегда измучивала Тору. Разум оставался спутанным, и он не до конца понимал, где находиться и что происходит — благо помнил своё имя. Он побродил глазами вокруг, и он понял, что находился в своей постели. Рядом сидел Папочка, скверно таращил глаза на маленького мальчика.       — Умница, — приговаривал Папочка голосом, имитирующим нежность и понимание на границе с пороком.       Тору был до того надрессирован приказным тоном отца, что, толком не проснувшись, впадал в состояние беспрекословного повиновения.       В момент его недуги исчезли и остались лишь желания отца. Тору плохо понимал (или отказывался понимать), что происходит, сознание всё ещё было смутным: видел в тумане, слушал сквозь звон. Он ещё не знал, что следовало бы испугаться, даже когда почувствовал, как колючая щетина отца рвано прошлась по его щеке. Сил реагировать совсем не было. Всё, чего ему сейчас хотелось — стакан воды, а потом было бы хорошо поспать ещё немного. Во сне можно хотя бы ненадолго сбежать от сплошного чувства голода и жажды, от отца и его "любви", от собственных мыслей. Не будь кошмары проблемой, Тору хотел бы спать вечно.       Казалось, будто его отец говорил с ним на другом языке. Только тон был различимым. Вот он говорит фальшиво и спокойно, вот уже требователен и строг. Всё закончилось так же непонятно, как и началось. Тору боролся с тем, чтобы не уснуть опять; наверняка, если это случится, станет гораздо хуже. Что победит в таком случае, истощение до смерти или руки отца, сжимающие его горло?       «В глаза мне смотри», – разобрал Тору приказ из потока неразборчивых звуков. В частности из-за того, как прилив адреналина ударил ему в голову, когда его дернули за подбородок. Ему понадобилось пара секунд понять, что делать и заглянуть зеркало отцовской гнилой души. Ничего, кроме злости и порочности в нем не отражалось. Отец тягал Тору за волосы, толкал, лишь бы он пошевеливался и «перестал валять дурака», слёзы мальчика не были поводом для поблажки.       Тору плакал от обиды и несправедливости. Он никогда не понимал, почему его ругают и бьют за то, что он физически не способен сделать. Он снова начинает срамиться и думать, какой он неправильный и этакий «не такой как все» в перерывах между болью и тиннитусом.       — Давай, иди вниз и пожри. Не хватало мне, чтоб ты сдох... – процедил отец, сжимая в кулаке кудряшки сына, чтобы он не свалился. Ноги подкашивались, но равновесие найти удалось.       Ковыляющего до лестницы Тору провожала пара до слепоты озлобленных глаз. Если бы не Рунами, вовремя подоспевшая к ребенку, отец бы не сдержался и запустил в сына пару кулаков для профилактики. Помощь мачехи была очень кстати, без её поддержки Тору бы не дошел до последней ступеньки без какого-нибудь перелома или рассеченного лба. Она привела его на кухню и усадила за кухонный стол, кормила его постным рисом. Изголодавшись, Тору не мог даже держать ложку в руке, чтобы поесть. Чем дольше он бодрствовал, тем больше думал о своей никчемности, хотя явно не мог контролировать процессы своего организма. Ему страшно стыдно за свою слабость: он уже давно взрослый, самостоятельный мальчик, а в свои двенадцать не может исполнять приказы своих попечителей. Даже мачеха смотрела на него с отвращением, предлагая свою помощь, будучи припугнутой угрозами мужа. Тору знал, что это вопрос силы воли, здоровье тут не причем — такой вывод ему пришлось когда-то сделать.       Тору наелся, не съев даже половины, за что снова себя винил: впервые за эти четыре дня ему позволено поесть, а тарелка даже не пуста. Вместе с тем просто не хотелось бросать еду с шансом, что он её больше не увидит, будто это была последняя тарелка риса в его жизни.       Следующие два часа он провел неподвижно лёжа на диване, довольствуясь плывущим потолком. Тору пытался привести свою память в порядок, понять, не приснилась ли ему Она. Образ Девушки был настолько прекрасен, что он не мог понять, сон то был, или явь. Куда ещё важный вопрос, что лучше, чтобы произошедшее ему просто приснилось или оказалось правдой. Было трудно поверить, что он действительно натворил столько глупостей вчера, и что отец вместо своих излюбленных блондинок с белоснежной кожей привёл домой какую-то смуглую брюнетку.       Это и делало Её особенной: Она не такая, Она — пришествие чего-то нового и запретного. Муки в определении своего отношения, борьба чувств за главенство приводили в растерянность и панику. Страх за последствия заставлял его думать, что все воспоминания того вечера — сказочный сон. В то же время запечатленные образы предательски разжигали пламя первой влюблённости в его маленькой груди, заставляли сердце биться чаще при картинке ярких, розовых глаз.       Его внимание привлекли мельтешащие тени. Это Папочка о чем-то говорит с Рунами, по резким и неразборчивым жестам Тору понял, что они ругаются. Из того, что он понял, речь шла о нем: Рунами пыталась донести, что если такие меры наказания будут и впредь, то он, вероятно, умрет от голода. После жгучей пощёчины, отец поставил больно осмелевшую женщину на место: «Как я сказал, так и будет. Я прекрасно знаю, что делаю». Конечно.       «Дура, — пронеслось у Тору в голове при виде этой сцены. Было же очевидно, что он её ударит. — Все девочки дуры». Но только не Она.