Мужик

      Лето выдалось жаркое и скучное. Знойный воздух над сизым асфальтом дрожал, как огонь над костром. Дворы опустели: все разъехались на каникулы, кто к родственникам — бабушкам-дедушкам, кто в пионерские лагеря, кто с родителями на дачи, а счастливчики — к морю. Федька Косолапов, Саня Цыпченко и Леха Курочкин — главные Васькины школьные друзья — уехали в лагерь на две смены.       Первый раз остался Комар летом один, ещё и в городе. Отцу на заводе не дали для сына путевку, а может, он не очень-то и просил.       Горевал Вася недолго: главное в лете что? В школу не надо! Поспать можно подольше, учиться никто не заставляет и неприятностей ждать неоткуда. Впрочем, с последним пунктом он погорячился.       Молодой июнь словно сдернул с города шляпу, и небо ухнуло куда-то ввысь: облака ползли по синеве аж в три ряда, будто смотришь в бездонный колодец. Тополя раскидали по улицам свой пух, отгремели, как положено, грозы, и началась жара.       Окна в домах раскрыли нараспашку, затянули марлей от мух. Одеяла исчезли с постелей — все спали под простынями. Мужики с красными носами, в мятых пиджаках поверх маек, потянулись к пивным ларькам. В магазинах у прилавков с коричневым мясом роились тучями мухи. В кино крутили «Зорро» для всех и «Генералов песчаных карьеров» — для взрослых. На улицах появились тетки в грязных чепцах с тележками, полными мороженого, а на углу Гагарина и Мира по утрам, часов до одиннадцати, стояла бочка с квасом. Словом, пришло в город обычное советское лето.       Отец с утра, пока поливальная машина ещё кружила между домами, уходил на работу. Васька вставал часам к десяти, делал наскоро зарядку, шел на кухню. На столе, прикрытая от мух газетой «Правда», его ждала тарелка с бутербродами и чашка молока. Иногда это был чай и полбрикета творога, политые сгущенкой, или крутое яйцо, но чаще бутерброды — кашу в их доме не жаловали. Отец все резал крупно, по-мужски: и батон, и «Докторская» были накромсаны на два пальца — такого бутерброда одного на весь день хватало. Позавтракав и умывшись, Комар складывал из «Правды» бумажную шляпу и шел гулять один.       То ли возраст такой начался, то ли настроение захлестнуло, но Вася полюбил прогулки: только парки и скверы его не привлекали, он обследовал заводские задворки, окраины рабочего района, чужие дворы и открытые чердаки.       Прожаренные солнцем улицы расходились переулками, их теснили высокие каменные заборы фабрик и заводов, но вскоре кирпичные стены сменялись ржавой сеткой и заросшими зеленью задворками. Деревья здесь росли гуще и выше — кроны им никто не пилил. Окраины района отвоевала себе природа: проплешины пустырей зарастали сорняками и мелким кустарником. Тут стрекотали сверчки, и шум города был едва слышен — доносились только гудки с железной дороги и гул турбин с заводов. Пахло мазутом, гудроном от асфальта и некошеной травой. В полях крапивы порхали бабочки и стрекозы, а в непересыхающих лужах суетились головастики и пиявки.       Васька, парень городской, деревней не избалованный, примерно так себе природу и представлял. Казалось, стоит пройти чуть дальше сквозь это буйство зелени, и вон там — под тенью дубов, покажется приветливое озеро или веселая речка. Но нет, после зарослей обычно начиналась свалка, а за ней внезапно чужой, незнакомый двор.       Чужие дворы Комар тоже любил, все в них было новое и непривычное. Незнакомые дядьки лениво чинили машины (обычно одну, зато всем двором), незнакомые тетьки развешивали на веревках белье. Старики, хмуря кудлатые брови, стучали костяшками домино, мелкая детвора играла в незнакомые игры, а ребята постарше встречали взглядами настороженными и любопытными.       Васька в чужом дворе чувствовал себя путешественником, первооткрывателем.       — Ты ищешь кого-то, мальчик? — кричала ему из окна незнакомая женщина, свесившись грудью на карниз.       — Нет, я так. Просто. — Пожимал плечами Комар.       — Чего «просто»? — не понимала тетка.       — Гуляю…       — В чужом дворе? — хмурилась та и беспокойно поглядывала на развешенные в палисаднике огромные панталоны с оборками и серые простыни.       Комар отворачивался и быстренько пересекал двор, в поисках второго выхода. В те времена многие дворы были обнесены заборами и даже на ночь запирались на ключ.       — Люсь! Люся? — кричала тетка своей товарке в доме напротив, — чего это он, а? «Я, — говорит, — просто»! Чего это «просто»?       — А рожа-то хитрая! — кричал Комару в спину другой женский голос, — а потом вещи пропадают…       Был в таких прогулках свой азарт, свой риск, свое развлечение. Но больше человеческого общения любил Васька побыть в одиночестве. За первый летний месяц он приглядел несколько подходящих мест: чердак над стекляшкой — там и выход на крышу имелся, и вид сверху открывался красивый — немножко на реку, немножко на аммиачный завод, немножко на парк имени Тридцатилетия Ленинского Комсомола.       Если до стекляшки идти не хотелось, можно было прогуляться до гаражей в соседнем дворе: там, во втором ряду, многие боксы пустовали, ворота заросли травой и ржавчиной. Место было уединённое, народ там не шастал.       Комар забирался на крышу бетонного гаража, пристраивался в тенечке от разросшегося рядом тополя, доставал украденную у отца беломорину и, попыхивая сизым дымком, предавался мечтам.       Мысли уносили Комара далеко во времени: он видел себя взрослым — в очках, с усами, в пальто и шляпе. Под пальто был тёмно-синий костюм — двубортный пиджак, белая рубашка, галстук, а под пиджаком сбоку на кожаной портупее — пистолет. Сложно сказать, кем работал товарищ Комаров в этом не очень далеком будущем, но без него как-то ничего в стране не ладилось — ни летали в космос ракеты, ни снималось кино, ни строились на Марсе города. То тут Вася Комаров должен быть принять ответственное решение, то там взять проблему под личный контроль. Известные артисты и артистки, учёные профессора, спортсмены и военные — все ждали его совета, его решения. Бывшие Васины учителя обращались к нему по имени-отчеству, виновато заглядывали снизу в лицо, неловко мялись, пожимая руку. Школьные друзья глядели с восхищением. Светка Пенкина в синих джинсах и футболке с импортной надписью «Sport», под которой уже угадывалась грудь, глядела робко, с надеждой. И только Танька Синицына всегда портила сладкие мечты — даже в голове у Васьки Комарова она почему-то вела себя как в школе: окинет, бывало, недовольным взглядом, поправит свой отглаженный черный передник и скажет: «Почему у тебя, Вася, опять брюки мятые? Вечно ты какой-то неопрятный».       Впрочем, Синицына являлась в мечты нечасто. Светка Пенкина в слегка распахнутой на груди ковбойской рубашке и другие девчонки места ей почти не оставляли. Черная «Волга» уже ждала у подъезда, Вася хлопал на прощанье отца по плечу и уезжал по своим колоссальным делам.       Приятно помечтать погожим летним деньком, скрестив по-турецки ноги, и попыхивая батиной папиросой. И пусть ты тринадцатилетний сирота и троечник, прозванный в школе «хулиганом», в фантазиях ты можешь быть главным человеком на Земле.       

***

      Морда у Кольки Оплеухина была совершенно круглая — как блин. Маленькие злые глазки на ней горели вечно сердито, даже когда он улыбался. А улыбался Оплеухин в двух случаях: когда собирался кого-то побить или когда кого-то били у него на виду.       Его приятель Гришка Лопухов, — по кличке «Лопух», естественно, — был похож на питекантропа — узкий лоб, выпуклые брови, широкая челюсть, длинные руки с мощными кулаками — словно созданные природой держать и колотить.       Оплеухин сегодня улыбался. Лопух закатал до локтей рукава. В руках у настоящих хулиганов трепыхался как муха в паутине младшеклассник Воробьев.       — Ну что, Воробей, мы тебя предупреждали? Предупреждали. Ты деньги принес? Не принес. Считай, сам напросился! — Голос у Кольки Оплеухина был до того противный, как у шпиона в кино, что даже Лопух поморщился. — Пеняй на себя, очкарик!       Оплеухин с Лопуховым взяли мелкого в «коробочку» — ни влево, ни вправо не рыпнешься — жирная лапа с короткими пальцами обняла за плечи, вроде как по-дружески, а сама подталкивает вперёд — за гаражи. Тот нос повесил, но плетется, куда деваться.       К чести Воробьева надо сказать вел он себя достойно, другой бы разом скуксился, разревелся бы, стал бы вырываться, а этот ничего — идёт не сказать чтобы гордо, но вполне по-мужски, как партизан на расстрел. Васька Комаров это всё с крыши гаража видел.       Как привели Воробья в тихое место, как снял тот очки — чтоб не разбили, как плюнул в Оплеухина — целил, видимо, в морду, да недолет — попал аккурат в цветастую надпись «Олимпиада 80» на белой Колькиной футболке, — все Комар видел.       Лопух замахнулся так медленно, что Воробьев успел зажмуриться. Ударил своим пудовым кулаком мелкому по губе, и тут же всё лицо у пацана залилось красной юшкой.       По-хорошему, лезть не стоило. Чужой двор, опасные ребята — Лопуха с Оплеухиным вся школа боялась. И не то чтобы Васька такой был смельчак, чтобы за всех подряд заступаться, но уж больно выходило нечестно, да и вид у шпингалета мелкого до того был несчастный, что дрогнуло сердце у товарища Комарова.       Васька поднялся, поправил невидимый пистолет, спрыгнул на поросший одуванчиками асфальт.       — Вы чего, ребята, двое на одного что ли? Некрасиво…