Мужик

      Голос у гражданки Оплеухиной был под стать фигуре: громкий и звонкий, словно труба, он заполнял собой всю лестничную клетку, от подвала до верхней площадки. Нижние ноты гудели, верхние прыгали эхом, отражаясь от стен. Скандалить она явно любила — слова из неё так и сыпались, ни разу она не прервалась, не дала Ваське оправдаться.       С её слов получалось чудно́: это не Оплеухин с Лопухом хулиганы, а как раз Комар — накинулся, как бешеный пёс, на её сыночка, разбил тому глаз, нос и губу, чуть руку не сломал! Хорошо, что она на крики бедного ребенка вовремя подоспела, а то убил бы! А вы, товарищ как-вас-там, совсем сына распустили, вырастили настоящего уголовника!       Пару часов назад Вася праздновал победу — в одиночку отогнать от Воробьева двух гопников, дать тому убежать да ещё и самому успеть смыться, пока тугодум Лопух соображал, что случилось, и вот — всё перевернулось с ног на голову.       Отец на нежданный звонок вышел на площадку, оттер выскочившего Ваську плечом, и теперь под потоком оскорблений и угроз он словно сдувался — его лицо то бледнело, то краснело, а виноватый взгляд уже шарился по полу.       Колька Оплеухин робко выглядывал из-за маминого бока, обтянутого ситцевым платьем, и зыркал неподбитым глазом зло и торжествующе. А Оплеухина старшая входила в раж: по третьему разу расписывая, какого морального урода вырастил отец и куда этого урода теперь нужно определить:       — Да по нему же тюрьма плачет! Посмотрите, что он с моим сыночком сделал? Ведь живого места нет! Что же это у вас за зверь такой?!       Отец молчал, не спорил. Васька тоже. Оплеухин хлюпал в нужных местах разбитым носом для пущего эффекта.       — Я к участковому пойду! Заявление напишу! Милиция пусть разбирается! Пусть его в спецшколу отправляют, раз он такой! Зверь бешеный. Пусть изолируют!       Наконец, она выдохлась. Топнула на прощанье ногой, развернулась и, сердито тряся дородным телом, двинулась вниз по лестнице. Каблуки её стучали по ступеням решительно, побитый Колька семенил следом — при упоминании милиции он резко сник и глаз от пола не поднимал.       Отец смотрел им вслед с таким тоскливый лицом, что жалко было на него глядеть.       — Папа, всё совсем не так было! — попытался оправдаться Вася.       — Докатился… — отец покачал головой, — до милиции докатился!       — Да ведь я… Ведь не так всё! — Васька замямлил. Никогда он перед отцом не оправдывался, но сейчас казалось, что всё-таки надо — ведь обвинения несправедливые! Вот только отец его не слушал.       — Позор какой! — он схватил Ваську за шиворот, так что футболка затрещала, и впихнул обратно в квартиру. — Ну-ка руку покажи!       Вася нехотя протянул ему кулак с разбитыми об оплеухинские зубы костяшками.       — Понятно. — Вид у отца был не сердитый, а разочарованный, и от этого Комару стало ещё хуже:       — Папа, но ведь это нечестно! Ведь они маленького обижали… — в горле пересохло от обиды и несправедливости.       — Если драка неизбежна, значит ты дурак, раз не смог договориться без кулаков!       Говорить больше было не о чем. Отец толкнул Васю в комнату и полез за ремнем: нижний ящик у комода заедал, отец дёргал его сердито, раздражаясь всё больше и больше, тот выдвигался с каждым рывком по сантиметру, дико скрипя.       — Зараза! — папа встал перед комодом на колени, лицо у него покраснело от натуги. Ящик сопротивлялся.       Вася сел на узкую свою тахту, стянул через голову футболку. Вместо страха от предстоящей боли и унижения навалилось вдруг отчаянная тоска. Подумалось, что каждый раз он заканчивает здесь — на тахте, под ремнем. Каждый раз он становится старше на одну порку. И каждый раз всё повторяется заново: новые дни, новые надежды, новые мечты, сомнения, тревоги, победы и поражения. Но в конце всегда одно и то же — боль от ремня, стыд, обида и унижение.       Нет, так было не всегда. Раньше не было так стыдно, не было так горько в душе — только больно. Была обида на отца, но не было такого острого чувства безысходности.       Отец победил. Ящик выпрыгнул наружу, выплюнув на пол всё своё содержимое: старый свитер, из которого Вася вырос, футболки и трусы, фланелевые рубашки горчичного цвета, синий спортивный костюм с пузырями на коленях и потёртый ремень.       — Пап. — Первый раз заговорил Комар с отцом перед этим. — Зачем каждый раз так?       — А как? — ремень у отца в руках сложился петлей, видно было, что кожа на нем потрескалась и местами облупилась. Совсем истрепался. «Об меня» — подумал Вася.       Слезы вдруг рванулись наружу — не от слабости и не от трусости. От отчаяния, что опять всё кончается так бесславно и горько. И обидней всего, что ведь незаслуженно!       Товарищ Комаров с усами и шляпой, в двубортном костюме и пистолетом на поясе, сунул руки в карманы, опустил глаза вниз и весь сжался. Костюм стал ему вели́к, и усы оказались фальшивые. Шляпа съехала на бок, и самый взрослый человек на Земле вдруг всхлипнул совсем по-детски:       — Пап? Ну, не надо…       У отца в глазах мелькнуло на миг удивление, словно в газете «Правда» вместо статьи про успехи народного хозяйства и достижения социалистического общества вдруг написали правду. Никогда ещё сын с ним не спорил и о снисхождении не просил — принимал наказание стойко, как должное.       Мелькнуло сомнение и тут же исчезло.       — Хочешь чтобы тебя в милиции на учёт поставили? В спецшколу отправили? А дальше что? Я с тобой бьюсь-бьюсь, а ты… Ложись!       Отец лупил зло и долго. Вася сунул себе в зубы кулак и каждый раз, когда хотелось крикнуть «больно», кусал его всё сильней и сильней, пока порка не закончилась — внезапно, на самой высокой ноте, когда казалось, что терпеть больше нет сил. Уходя, отец грохнул дверью так, что за обоями что-то посыпалось. Вася потрогал сбитыми в кровь пальцами пылающий зад и разревелся.       

***

      Летний вечер втекал в комнату долгожданной прохладой — занавески на открытом настешь окне надувались как парус. Трамвай с грохотом проехал, мазнул по темной комнате резким светом. Стены вздрогнули. Звякнул в серванте сервиз. Мокрое пятно на подушке росло.       В коридоре заскрипел паркет. Отец ходил мимо двери туда-сюда иногда останавливаясь — тогда скрип замолкал, половицы только тихонько потрескивали, когда он в нерешительности топтался. Часы в его комнате пробили шесть. Потом полседьмого. Потом семь. С кухни запахло ужином.       Васька слез с тахты, оделся. Возле вывернутого ящика комода так и лежали разбросанные вещи. Он, шипя от боли и поскуливая, встал на карачки и принялся складывать всё на место: белье, свитера и рубашки, спортивки. Ремень.       В жёлтой щели под дверью мелькнула тень, исчезла, потом появилась снова. Замерла, помялась. Наконец, отец решился, заглянул:       — Пойдем ужинать. Вась?       Комар сложил одежду в ящик, пристроил между стопками ремень. Комод заскрежетал противно, но сил задвинуть ящик внутрь у Васи не хватало. Отец помог.       — Ужин готов. Пойдем. — Позвал он.       Вася замотал головой, старательно отворачиваясь, лишь бы не разреветься опять, теперь у отца на глазах. Это было бы слишком унизительно. Тот взял сына за локоть, аккуратно, ласково, и от этого стало ещё хуже — горький комок тут же пополз из груди в горло — Вася расплакался бы, но спас звонок в дверь.       На узкой площадке оказалось ужасно много народу. Мама у Воробья была маленькая, с растрёпанной короткой стрижкой — как у мальчика. Она переводила с отца на Комара испуганый и смущённый взгляд:       — Простите пожалуйста, что так поздно. Ты Вася?       У Воробьева разбитая губа была заклеена лейкопластырем. Он шагнул вперёд и показал на Комара пальцем:       — Это он! Это он меня спас!       Обернулся и уверенно кивнул — сперва маме, потом участковому.