Мужик

      От железной крыши шло тепло. Вечерело, солнце клонилось к западу, а на востоке, за выставленными в небо трубами завода, наливалась синева — тучи были ещё далеко, но дувший оттуда ветер уже приносил с собой дыхание будущей грозы.       Вася выбрался через слуховое окно, прошел по чуть наклонной кровле до самого карниза, обнесенного шаткими ржавыми перильцами, заглянул вниз.       Далеко на улице всё казалось маленьким и ненастоящим: игрушечные человечки суетливо перебегали проезжую часть, сновали по тротуарам, торопились домой; игрушечные машинки как заведенные ездили от светофора до светофора. Отсюда, с высоты семи этажей, вид на город открывался отличный — словно разглядываешь макет — сверкали на солнце крыши других домов, утыканные антеннами и стойками тянущихся через весь город проводов, алели кирпичные корпуса заводов и фабрик. Блестящая, как зеркало, лента реки, маленький кубик школы — всё было как на ладони. Парк вдали зеленел пушистыми кровлями тополей. И небо! Здесь оно расстилалось во всю ширь — огромное. Сам город под ним казался маленьким и несерьёзным.       У Комара закружилась голова, и он осторожно отошёл от края. Забрался повыше к коньку, присел. Зад потянуло тупой болью — неделя прошла, а до сих пор не отпускало — пришлось помучиться, чтобы устроиться удобно на жёсткой кровле.       Чем Васю привлекали крыши, он объяснить не смог бы. Просто необычное место, город видно далеко — до самого края, никого нет — можно помечтать. Правда, мечталось последнее время плохо. Не выходил товарищ Комаров убедительным — как-то мялся он неловко, и костюм на нем сидел смешно, и шляпу то и дело срывало ветром, и сам он уже не казался таким смелым и серьезным — так, обычный побитый пацан, переодетый взрослым дядькой.       Неделю назад его, Васю, называли героем — мама Воробьева обнимала его на лестнице и плакала, участковый жал руку и хлопал по плечу, и сам Воробей тоже протянул свою узкую лапку для рукопожатия. Милиционер обещал разобраться — и с Лопуховым, и с Оплеухиным, мама Воробья звала в гости, со слезами на глазах благодарила отца за такого сына. Тот стоял и молчал, только взгляд с каждой минутой становился все более мрачным и виноватым, словно чужие слова наливали его до самого верха стыдом. И стыд пошел-таки через край — отец краснел и тер ладонью лысину, словно соображал, как же так вышло…       За ужином он положил свою широкую ладонь сыну на плечо и сказал: «Прости». Да много ли значат слова? Ничего они не значат.       Комар словно сжался весь. Внутри стало горько и горячо. Никакого триумфа не вышло — отец извинился, ходил вокруг с понурым видом, совал денег на кино и мороженое, вздыхал у Васи за спиной как раненый кашалот, пару раз пытался по голове погладить — только Комар не дал, вот ещё. Васе от батиных терзаний легче не было: боль не проходила, обида не отпускала, а главное — поселилось в душе чувство несправедливости — что всегда он во всем виноват, раз можно с ним так.       К Воробьёвым в гости Комар не пошел, стыдно было бы объяснять, почему он сидит на стуле криво, да и неловко было — вдруг начнут ещё благодарить и хвалить, со стыда сгоришь. Гулял по-прежнему задворками и окраинами, всё больше погружаясь в уныние. С отцом видеться не хотелось — вечерами Вася возвращался часам к девяти — чтобы меньше на глазах у него тереться. Отец, если и был недоволен — молчал, один раз только буркнул: «Ну, чего ты так поздно? Я волнуюсь».       Так и жили. Синяки проходили, а боль нет. Утром отец уходил на работу, оставляя на кухне под «Правдой» бутерброды с Докторской, вареное яйцо, или творог со сгущенкой. Вася завтракал и уходил гулять свое тринадцатое лето, которое, как все школьные каникулы, летело подозрительно быстро. В обед возвращался, ел суп из эмалированной кастрюли с розочками и пропадал до вечера, пока из всех окон не начинало играть «Время, вперёд».       Отец встречал его в прихожей, выпячивал нижнюю губу, вздыхал и шел смотреть по телевизору футбол после программы новостей, словно ничего и не случилось — это задевало больнее всего, как будто можно просто сказать «Прости» и на этом закончить. Папина реакция неприятно удивляла — никогда раньше несправедливости Вася от него не видел, а теперь обида и злость росли, словно питаясь молчанием и равнодушием.       Чего Комар хотел от отца, каких слов, каких действий — он и сам не знал. Только никаких и не было. Виноватый вид у отца прошел, сменился обычным — угрюмо-деловым. Тогда Комар и понял, что пошел отсчет дальше, до следующей порки.       Ветер крепчал и трепал Васькину челку, отросшую за лето. Тучи ползли потихоньку на город, уже долетали с темнеющего неба первые мелкие капли. Крыша остывала и потрескивала. Чайки разгалделись — они кружили в зените, зависая в потоках ветра и орали пронзительно и тоскливо.       «Совсем ты не думаешь о будущем, Комаров» — всплыли в памяти слова классухи.       А что о нем думать, о будущем? Вот оно — всё видно. По ту сторону микрорайона с панельными пятиэтажками — облупленное здание ПТУ с профилем Ильича на фасаде. Чуть поодаль — военкомат. Рядом аммиачная фабрика. Рыжие в лучах заходящего солнца, словно покрытые ржавчиной, корпуса тракторного завода. Не хочешь на завод? На том берегу реки есть текстильный комбинат — его работникам дают на окраине города квартиры, вон в тех серых домах, прячущихся за опорами ЛЭП. Там строится новая школа, детский сад, и больница. Вот оно — будущее, что о нем думать?       Васька подтянул колени к груди, ткнулся в них подбородком. Поежился — холодало.       Товарищ Комаров, самый взрослый из людей, грустно кивнул, приподнял шляпу, прощаясь, и повернулся уходить — навсегда. Васька чуть не крикнул ему: «Погоди!», но тот вдруг сам обернулся — на неожиданный шум.       Из слухового окна донеслась возня и приглушенная ругань, под крышей, на чердаке, что-то упало и с грохотом покатилось. Отец сказал: «Твою мать», что-то звякнуло, и его лысина показалась в проеме узкого окошка. Он покрутил головой, заметил сына, нахмурился и, вздохнув, стал выбираться на крышу — сперва протиснулись плечи, потом торс, за ними зад. Фанерная створка мешала, болталась на ветру, била его по пояснице; отец выполз из окна, упёрся в крышу ладонями и стал осторожно подниматься на ноги, поглядывая на Васю. Тот обнял колени и нахохлился.       Чайки кричали. На востоке погромыхивало. Отец отряхнулся и, кряхтя, осторожно ступая, пошел по крыше к коньку, где сидел Комар.       — Скоро гроза начнется. — Он присел рядом, крепко вцепившись в фальцовые ребра кровли. Сидел он неловко, вытянув длинные ноги и скрючившись. Вся его фигура была напряжена, как у готового к старту бегуна — на крыше ему явно было страшно.       — Как ты меня нашел? — буркнул Вася.       — Искал и нашел.       Отец снял куртку и накинул сыну на плечи. Вытянул из кармана рубашки папиросу, чиркнул спичками, закурил.       — Отсюда и парк видно! И карусели. Сто лет мы там не были, да? — он покашлял, поменял руку: взял беломорину в левую, а правой вцепился в ствол телевизионной антенны — так держаться было удобней.       Комар подобрался. Спрятал нос в ворот батиной куртки: та пахла куревом, соляркой, потом и резиной, а ещё хозяйственным мылом, которым отец намыливал щеки перед бритьем.       Отец молчал, хмурил брови. Курил.       — В семье надо прощать друг друга, Вася. — Сказал он наконец.       — Много ты меня прощаешь! — Вася глянул в ответ зло и сразу отвёл глаза: в жёлтых усах у отца было полно седых волос, раньше их было меньше.       — Правильное замечание. — Отец кивнул. — Но несправедливое. Вот ты папиросы у меня таскаешь, а я молчу. По крышам шастаешь, что вообще-то не дело, я тоже молчу. Понимаю, что тебе, пацану, свобода нужна, что нельзя все подряд запрещать, да и без толку.       Отец опять помолчал. Поскреб щетину на щеке. На пальцах у него синела старая татуировка, мамино имя — Люба.       — И с двойками тоже. Я не перегибаю палку. Хотя, конечно… — Он задумался. Пожал плечами. Покурил. Взглянул на Васю из-под лохматых бровей. — Я виноват. Плохо всё вышло. Совсем нехорошо. Просто, как подумаю, что не смогу тебя от большой беды удержать, так сердце замирает. Ну что же мне теперь делать-то? Я так больше не могу!       Его широкая рука легла на Васин потёртый кед. Чуть сжала.       — Не могу я так! Ты и рядом, сынок, а словно бы тебя и нет. Возвращайся, пожалуйста!       Туча подплывала всё ближе. Раскаты грома здесь, на крыше, звучали страшно. Отец посмотрел с сомнением на торчащую в небо антенну:       — Пойдем-ка вниз. Не дай бог, ещё молния ударит! Вась? Пойдем!       До входа на чердак он добрался, неуклюже хватаясь за всё подряд. Заставил Васю убраться с крыши первым. Потом, чертыхаясь, пролез сам. Вниз спускались молча. Отец сопел у Васи за спиной, топал своими подбитыми железом ботинками по ступенькам. На улице поймал сына за плечо, застегнул на куртке пуговицы до верха — ветер поднялся нешуточный. Стемнело резко, как всегда перед грозой.       Вася старался держаться подальше, с максимально независимым видом, даже в батиной куртке, болтающейся на плечах, хотя сомнение уже шевелилось в душе — может, простить отца, не вечно же на него сердиться.       У самого дома их накрыла гроза. Первые тяжёлые капли ударили в асфальт, забарабанили по железным навесам и козырькам, зашумели в кронах деревьев. Отец с сыном едва успели вбежать в распахнутые двери подъезда, когда сверкнуло так, что заболели глаза, грохнуло, и дождь полился сплошной стеной.       Оба стояли в темноте парадняка и смотрели на июньский ливень. По тротуару сразу потекла река. В струях дождя и тумане брызг ничего нельзя было разглядеть — словно ворота закрыли. Грохот от ливня стоял оглушительный, а от грома дрожали стены. Вода с улицы затекла в подъезд, смыла с бетонного пола мусор, устремилась в подвал.       Вася почувствовал на плече папину ладонь. Тот притянул его к груди, обнял неловко, взъерошил волосы:       — Пойдем. Там сюрприз твой приехал, наконец.       В коридоре, прислоненный к стенке, стоял велосипед: бирюзовая «Украина» с хромированными крыльями, черным кожаным седлом и насосом в держателе на раме.       Отец включил свет, и велик засверкал спицами на колесах, звонком на руле, катафотами. Вася отшатнулся от него, как от миража, прижался спиной к стенке.       — Да это Лев Михалыч из деревни своей привез. — Объяснял отец. Он взял велосипед за руль и стал катать взад-вперед по коридору. — Я с ним ещё весной договорился. Но пока переезд там, то-се, поезда эти… Задержался, в общем. Только сегодня, вот, добрался. Зато он новый почти! Он на нем, считай, и не ездил.       Комар снял отцову куртку, повесил на крючок. Шагнул к велику и замер.       — Может сядешь, а? Вдруг до педалей не достать? — отец держал велосипед за руль, — Или… Ещё больно, Вась?       Лицо его опять помрачнело. Велик пошатнулся, и отец еле удержал его за раму. Вася шагнул к своему подарку, потрогал — вдруг ненастоящий.       — Держишь? — спросил он и забрался в седло. Ноги до педалей доставали. Всё было идеально.       — Ну вот! — обрадовался отец, — и ездить научишься, это, говорят, несложно!       — Я умею. Я во дворе научился…       — Ты что, сынок?       Васька вдруг весь затрясся. Хотел было закрыть лицо руками, но так не удержаться было на велике. Слезы рванулись, как ливень на улице. Он отворачивался, вытирал их локтем, но только больше расходился. Отец подхватил его, прижал к себе, не отпуская руль, и Вася выплакал ему в плечо всё, что накопилось за эту неделю. Потом за месяц. Потом за год. Колючий батин подбородок щекотал ему макушку, а рука похлоповала между лопаток. Отец молчал. «Украина» поскрипывала седлом. Васька ревел. Отдышавшись, он спросил, не отнимая лица от папиной груди:       — Пап? Выбросим ремень?       Отец потянул в ответ с сомнением:       — Ну… — хмыкнул, потрепал сына по макушке. — Ладно.       Товарищ Комаров сдвинул на затылок шляпу, поправил на шее галстук, а под пиджаком пистолет, улыбнулся и подмигнул. Костюм сидел на нем отлично, глаза светились уверенностью и немного озорством.