Пропущенная нота

      Лето 1979 года       — Нет! Нет! Нет! — Эдуард Романович с силой ударил кулаком по подлокотнику. — Никуда не годится!       Марина прекратила играть, выпрямилась на банкетке и глубоко вздохнула. Зря она согласилась начать репетицию с веберовской сонаты номер  3.       — Это произведение вообще-то лучше исполнять на кларнете, — заметила сидящая рядом с профессором ректор консерватории Ирина Николаевна Пархоменко.       «Чёртовы романтики!» — подумала про себя Марина.       Руки нещадно болели. Она несколько раз сжала и разжала кулаки и тряхнула кистями — онемевшие и затёкшие пальцы решительно не хотели её слушаться.       — Играешь только крайние ноты! Где начинка, где объём? Сплошная халтура! — Эдуард Томов, знаменитый во всей стране профессор музыки, продолжал возмущаться. Сегодня, как назло, все ученики его расстраивали, а от неё он всегда требовал в десять раз больше, чем от остальных.       Марина поднялась, стараясь скрыть дискомфорт, сковавший всё её существо.       — На сегодня достаточно, папа!       Прекрасная акустика в зале консерватории позволила расслышать всем присутствующим дерзкие нотки в голосе.       — Что значит «достаточно»?       Эдуард Романович в недоумении даже снял очки и посмотрел на дочь хозяйским взглядом, в котором мешались придирчивость и зоркость.       — Ну-ка сядь на место и начинай сначала!       — Не надо, Эдуард, девочка ведь устала. Сорок пять минут кряду… Послушайте пока кого-нибудь другого.       Спокойный голос Ирины Николаевны, как обычно, возымел нужный эффект — профессор не стал настаивать.       — Да, извини, пап, — почти примирительным тоном сказала Марина, — сегодня больше играть не буду, — и с присущей ей ловкостью спрыгнула с невысокого подмостка, — просто послушаю, не возражаешь?       Эдуард Романович многозначительно поджал губы, поправил очки и отрезал:       — Что ж… Как знаешь. Следующий!       Тут же на сцене материализовался Алик Белоусов, обделённый виртуозностью, но упорный и усидчивый, — ещё один папин ученик.       — Давай Бетховена. Номер 8, пошёл! — без лишних церемоний скомандовал Эдуард.       Ирина Николаевна одобрительно кивнула Марине, севшей позади них, и повернулась к исполнителю на сцене.       — Да, профессор! — Алик с готовностью вытянулся и выставил руки над клавишами, чем вызвал у Марины иронический смешок. Отец терпеть не мог, когда ему перечили, а Алик — тот ещё хитрец, намеревался сгладить все острые углы отъявленным подхалимством. Белоусов улыбнулся по-своему, серьезно: свёл брови, прищурил глаза, будто прицеливался, и чуть скривил большие губы. Через мгновение по залу разлилась красивая музыка в совсем неплохом, стоило признать, исполнении, и пока профессор и ректор делали пометки, Марина просто прикрыла глаза, стараясь не думать о том, что она могла сыграть по-другому.       Накопившееся за последние недели напряжение от подготовки к конкурсу имени Шопена влекло за собой стремительную убыль душевных и физических сил. А ломящие боли в руках не давали даже нормально выспаться, простреливая среди ночи, не то что исполнять сложнейшие сонаты. Сил не было даже на то, чтобы реагировать на обыкновенную резкость отца.       Стрелки сувенирных часов, стоявших прямо на казённом рояле, не обращая внимания ни на чьи жизненные драмы, упорно приближались к пяти часам.       — Марин, постой. — Белоусов догнал девушку в коридоре после окончания репетиции. — Ну как я тебе сегодня, а?       Марина даже не остановилась и, закатив глаза, ответила:       — Алик, ну ты прям живёшь, чтобы слушать, как тебя хвалят.       — Мне важна похвала только одного человека.       Он вприпрыжку нагнал её и пошёл рядом. Линялые рыбьи глаза выражали сплошной щенячий восторг.       — Да, знаю, — моего папы.       — А вот и нет. — Он улыбнулся.       — Ирины Николаевны? — притворно-удивлённо.       — Ну, Марин… Тебе бы сдать комсомольский билет и идти в эсэсовцы! Ты такая ужасная язва!       — Зато красивая, — насмешливо парировала Марина и демонстративно взглянула на наручные часы, чтобы казаться спешащей.       Алик — парень с совершенно некомсомольской причёской и нелепыми усиками, считался, как ни странно, симпатичным, и многие девушки в их консерватории, да и не только там, не отказались бы от такого ухажёра. «Но эта его манера одеваться…» Марина искренне не понимала, как кому-то могло прийти в голову, что её хоть сколько-нибудь заинтересует пижон в красном пиджаке и волосами, прикрывающими уши, — последний писк мужской моды. Но люди упорно пророчили им свадьбу рано или поздно.       «Ты уж засиделась, девочка, пора и жениха себе присмотреть, — набатом звучало из каждого предмета мебели с тех пор, как ей едва исполнилось двадцать три. — Чем тебе плох Алик? Завидный жених из интеллигентной чиновничьей семьи. С ним не пропадёшь!»       К двадцати шести она просто перестала как-либо реагировать на «советы старших», ибо ни тактичное молчание, ни даже открытое хамство не были способны остановить поток их беспокойства.       — Марин, а давай в кино сходим сегодня. Вечер у нас свободный. Исторический фильм крутить будут, про Бабека.       — Про кого?.. — Она даже не попыталась сделать вид, что заинтересована. — Слушай, я со вчерашнего вечера ничего не ела, ещё эти руки, — раздражённо вздохнула, — в общем, не до кино мне. Тем более исторического. Сходи сам.       Марина постоянно и без всякого зазрения совести отфутболивала все исходящие от Алика предложения, но тот терпел. Терпел и чего-то ждал. Непонятно вот только — чего.       — Ты бы показалась уже кому, — Алик вмиг сделался обеспокоенным, — отцу говорила?       — А что ему говорить? Сама разберусь, ещё истерик слушать не хватало.       Марина остановилась у выхода, не желая продолжать обсуждать ничего дольше положенного. «А то вцепится, как клещ».       — В общем, бывай, Алик, — и хлопнула его по плечу, — как-нибудь потом с тобой поболтаем. Сейчас некогда.       Она с усилием отворила огромную дверь и вышла на улицу, оставив воздыхателя мечтательно смотреть вслед. Его глупое влюбленное лицо иногда так раздражало, что хотелось с размаху заехать по нему кулаком.       Марина не была из тех людей, которые увлекаются самообманом. Она и раньше замечала, что абсолютно равнодушна к представителям противоположного пола. Мальчики её совершенно не волновали, ни тогда, ни сейчас, хотя присутствовали где-то рядом всегда. Наглые, настойчивые или милые и деликатные, они разными способами пытались добиться её расположения, но каждый раз натыкались на непробиваемую стену безразличия. Алик в этой чемпионской гонке всегда был впереди планеты всей за счёт своей неуёмной настырности, но и ему до сих пор так ни разу ничего и не перепало.       Несмотря на потихоньку растущую степень обеспокоенности вопросом «устройства дочери» со стороны родителей и окружения — ещё бы, ведь ей «уже двадцать шесть!» — она не считала себя обязанной одаривать претендентов на её руку и сердце хоть каким-то вниманием.       «Я не собираюсь выходить замуж! Оставьте меня уже в покое! — срывалась она на матери каждый раз, когда об этом заходил разговор, чем повергала бедную женщину в предынфарктное состояние. — Мне эти ваши традиции и устои поперёк горла!»       Музыка — вот то единственное, что её волновало, единственное, чему она готова была посвятить всю себя без остатка. Но даже творчество — иногда это так явственно ощущалось, что хотелось лезть на стену, — не было способно заполнить некую прореху в существовании. Так что большую часть времени Марина жила, что называется, на автопилоте: никаких чувств и ожиданий, только фортепиано, только работа.       На улице было пасмурно, вот-вот собирался закапать ненавистный дождь. Он всё грозился с самого утра, когда Марина пришла на свою работу-учёбу, и наконец собрался. Улица потемнела по-вечернему, недалеко загромыхало. Коротко и скупо большие капли стали бить по серому асфальту и деревьям.       Выйдя из здания, Марина остановилась на лестнице. При всей своей нелюбви к такой погоде, она была рада выбраться из консерватории раньше захода солнца. Раскрыла зонтик, однако быстро поняла, что не может удержать его в ослабевших руках. Чертыхнулась и сложила обратно. Налетел ветер, прошумел, по улице закувыркались обрывки газет, но тут же бумагу прибило хлынувшим дождем. Взгляд скользнул по каменному строю домов, по мокрому тротуару и купающимся в луже голубям.       Глупо было надеяться, что всё пройдёт само собой, — боли усиливались с каждым днём, руки буквально внезапно выходили из строя: днём ранее она не смогла застегнуть пуговицу на ночной рубашке, а этим утром, выходя из дома, с большим трудом воспользовалась ключом. Пора было что-то предпринимать — на кону важнейшее выступление и куча надежд, — а с её неприязнью к врачам заставить себя сходить в клинику было той ещё задачей.