Пропущенная нота

      — М-да, деточка. Случай запущенный, — корпулентный невролог Вячеслав Ростовский, или дядя Слава, которого Марина знала с самого детства как маминого хорошего «друга с работы», внимательно рассматривал снимки её запястья, — нерв срединный защемлён, что же ты себя не жалеешь? По сколько часов бренчишь на своём клавесине?       — Пять.       Марина сидела с угрюмым и отстранённым видом, как ребёнок, которого насильно привели к стоматологу. Рядом стояла обеспокоенная мама, Анфиса Михайловна. Приятная, стройная, энергичная женщина работала администратором в городской больнице и уже давно настаивала на том, чтобы Марина пришла на осмотр.       — Это по выходным. А так и по семь бывает. Слава, она по ночам уж и спать не может от судорог. Раздражённая постоянно, что играть не получается нормально.       — Ну-ка, деточка, сожми кулак. — Доктор покачал головой, когда Марине не удалось выполнить обыкновенное движение. — А подержи-ка эту тетрадку.       После некоторой паузы и болезненного постукивания по ладони Ростовский наконец изрёк:       — Понятно. Налицо компрессионно-ишемическая невропатия. Необходимо хирургическое вмешательство.       — Чего-чего?! — Марина, словно очнувшись от дрёмы, подорвалась с кресла. — Какое ещё вмешательство, дядь Слав! У меня концерты, в Варшаву я еду в октябре, на конкурс Шопена, в Варшаву!       — А вот это вряд ли, деточка. — Дядя Слава всегда называл её деточкой, ведь знал с детства, но сейчас Марину это скорее нервировало. — Повреждение такого характера может запросто привести тебя к тяжелым функциональным нарушениям кисти, если вовремя не подлатать. И никуда ты вообще никогда не поедешь. Твоя правая рука даже выглядит бледнее, потому что кровью нормально не снабжается. Видишь? — Он согнул её руку в кисти, и Марина почувствовала такое дикое жжение, что невольно отдёрнула руку.       — Какой кошмар, — ахнула Анфиса. — Что же делать, Славик, родной?       — Что, что? Я же сказал — на операцию. Потом восстановление, и через полгода будет как новенькая. — Он уселся за свой стол и начал записывать диагноз.       — Не, ну, дядь Слав, это несерьёзно. Вы не понимаете, о чём просите! — Марина начала закипать.       — А я тебя ни о чём не прошу, деточка, — врач оторвался от заполнения карты и поглядел на неё поверх очков, — я даю тебе профессиональную рекомендацию.       — Это очень дурацкая рекомендация, и я ей следовать не собираюсь! — Марина в приступе негодования развернулась и вышла из кабинета, хлопнув дверью.       Анфиса Михайловна густо покраснела.       — Извини, Славочка, она у меня взрывная, ты же знаешь.       — Вся в папку своего, — многозначительно вздохнул доктор Ростовский. — Смотрите сами, но имейте в виду — самолечению данный недуг не подлежит. Знаешь, сколько рабочих с заводов, вовремя не обратившись за профессиональной помощью, остались с инвалидностью? Да-да, а что ты так смотришь? Эта зараза настигает не только и не столько тонких интеллигентов, — он выделил последнее слово, кивнув на закрытую дверь, — а всех, кто неправильно распределяет нагрузку на руки: водителей, станочников, и вот, пожалуйста, эксплозивных пианисток. — Он развёл руками и продолжил делать записи.       Марина вернулась домой всё ещё взвинченная. Операция уж точно никак не входила в её планы. Это могло поставить крест на всём, чего она добилась, ради чего трудилась много-много лет.       Родители усадили её за пианино в четыре года, узрев природный талант к музицированию. И не ошиблись — в семь лет Марина уже выступала на всевозможных утренниках, а к десяти её стали приглашать в оркестры, называя чудо-ребёнком, чуть ли не вундеркиндом, и пророчили блестящее будущее. Рост её мастерства был столь стремителен, что уже в возрасте двенадцати лет она исполнила величественный Первый фортепианный концерт Бетховена. Такое достижение само по себе было невероятно, и отец видел в ней продолжение себя, воплощение своих мечтаний о славе.       Дарование дочери не являлось плодом его тщеславного воображения — Марина, с детства обнаруживавшая великолепное понимание музыки, столько вмещала её в своей голове, обладая при этом чудесным природным пианизмом, что другим преподавателям приходилось поступать согласно пословице: учёного учить — только портить. Но Эдуард выкорчёвывал из неё и те остатки потенциала, на которые не посягали даже самые маститые учителя.       «Вы ничего не знаете о постановке руки, о методике, о правилах, о контрапункте!» Все попытки пристроить к дочери очередного педагога заканчивались полным провалом. Поэтому в какой-то момент он сам решил сделать из девочки великую пианистку и, начиная с восьми лет, терроризировал утомительными занятиями по собственной методике. Именно он привил ей стремление обходить лёгкие пути, всегда браться за самое трудное и доказывать раз за разом, на что она способна. Так Марине поддавались сложнейшие сочинения Баха, Брамса, Листа и Равеля, а Шопен в виртуозном исполнении — хрустально-чистый и светлый — безраздельно захватывал любую, даже самую прихотливую аудиторию.       Однако уже к шестнадцати, став лауреатом первой премии очередного союзного конкурса исполнителей, Марина наконец поняла, что не является машиной по достижению успеха, которую в ней видел требовательный отец, и это осознание начало проявляться в лихом бунтарстве. По счастью, она слишком любила музыку, чтобы бросить всё назло деспотичному родителю, но отвечать на нападки стала хлёстко и дерзко. На неё давно перестали действовать угрозы и упрёки авторитетного профессора, и она позволяла себе многое из того, что и в голову не могло прийти ни одному из его студентов.       Об их взрывных отношениях в фортепианных кругах ходили легенды. Оба скандальные и взбалмошные, но невероятно талантливые, невероятно схожие по темпераменту, они то подпитывали друг друга энергией, то нещадно её друг из друга высасывали. Именно отец внушил ей, что она исключительна — и рождена, чтобы блистать за роялем, и Марина в это охотно верила.       Где гарантия, что хирургическое вмешательство окажется успешным и ей не попадётся криворукий мясник, который отнимет у неё мечту? Таковой не было.        Марина присела за инструмент, огляделась в поисках нотной тетради и установила её на пюпитр. Был только один способ успокоиться — в голове в причудливые ряды выстроились нотные строчки, лирические мелодии собственного сочинения потихоньку заглушали тревожные мысли.       Беря лучшее от Листа и Шуберта, но не повторяя сих великих, а лишь вдохновляясь, она писала собственную музыку, правда, втайне от всех. Никому не рассказывала и не показывала, потому что считала, что для полноты звучания не хватает некоего важного элемента, способного возвести её труды в ранг выдающихся. Где его искать — было неясно, однако она была прочно уверена, что он сам когда-нибудь её найдёт.       «Фамилии женщин-композиторов нужно записывать на лепестках розы, чтобы все их запомнить и не упустить из виду ни одного их произведения, поскольку деве, которая, выводя ноты, способна забыть нарисовать им головки, приходится трудиться над законами композиции в десять раз упорнее, чем нам, находящимся на пути к бессмертию» — так говорил её любимый Шуман. Несколько высокомерно и покровительственно, конечно, но, со свойственным Марине перфекционизмом, она не могла позволить себе полумер. Когда-нибудь её произведения будут исполняться другими пианистами и ставиться в пример будущим поколениям музыкантов. «Надо только довести их до ума».       Длинные пальцы, слегка подрагивая, невесомо проходились туда-сюда по клавишам, не решаясь однако извлечь ни звука. Она не чувствовала никакого контроля над ними, словно те — чужие. Липкие щупальца страха начали медленно опоясывать со всех сторон, внушая самые плохие варианты развития событий. В давящей тишине комнаты Марина, едва не проваливаясь в пучину волнений, чертыхнулась и с силой захлопнула крышку пианино и сбросила папку.       Сегодня снова не сможет играть.