Дорога проклятых

      Суета на базе поулеглась, когда из подкатившего автомобиля выскочил невысокий стройный мужчина, по закатанному в асфальт полю прошёлся бодро — в летнем ветерке развевались белые, по плечи длиной волосы.       Вайц ждал его на пороге — негодовал:       — Что, опять, Варлаал? Я известил семнадцать минут назад — тебе трудно было переместиться? Тебе зачем вообще мгновенные переходы через вспышки? Чего ради ты не прибыл сию же секунду?       Варлаал, постукивая каблуками, прошёл мимо, кинул назад:       — Только ради того, чтобы сойти как бог из машины. Разве мне это не по статусу?.. Ты, кстати, почему тут сам?       Вайц вздохнул. Тонкий пробор в волосах остро блестел, на пальцах пятна от чернил — его только что выдернули из рабочего кабинета сюда.       — Потому что, знаешь ли, это не наша лаборатория, мы еë арендуем в Брандриса, а если в Брандрисе узнают, что у нас чэ-пэ, то это будет весьма плохо в наших с ними отношениях. А потом вообще — полезут в это дело, узнают, чем на самом деле мы тут — ты, точнее, тут занимаешься, и будет политический скандал.       — Не будет, я всë улажу.       — И как же? Ты — политическая богема. Про тебя уже поговаривают, что ты свихнулся.       — Это уже почти девяносто лет говорят с тех пор, как я в должности.       Варлаал замедлил шаг, скоро совсем остановился, выйдя в галерею; окна ещë не были задвинуты дневными кожухами.       — Кстати, что же случилось?       — Ты же и так знаешь всë, что происходит, так зачем...       — Просто хочу услышать от тебя.       — Тебе делать больше...       — Да, совсем нечего, как всегда, — и, чтобы Вайц не избежал рассказа, Варлаал подхватил его под руку и потянул дальше по переходам здания. Вайц сдался.

_______

      Марса слышала, как её позвали.       Скорее, — окликнули её, — иначе поздно будет.       Она потянулась обернуться — только куда оборачиваться? Пространства не ощущает. И голос звучит даже не снаружи, а изнутри, не словами — вибрацией, словно липнет к сухому горлу.       Ей хотелось взглянуть, чей это голос, смутно знакомый, но глаз не смогла открыть — на них словно паутина, словно ресницы срослись и держат веки.       Отмахнуться бы, прогнать повторяющийся зов: слишком гремуч, назойлив — встань, проснись! Оттолкнуть бы его рукой, но ни пальцев, ни плечей, ни ног — ничего нет, лишь чем-то дышится и бьëтся пробудившееся сознание.       Но стоило почувствовать, что тела нет, как оно стало возвращаться. Нет больше невесомости. Чужое касание до запястья колет, как электрическая искра — и тело просыпается.       Вот — её подхватили под колени и спину и легко, без усилия понесли. Марса дёрнулась, толкнула, вывернулась. Пол холодный и твëрдый, ощупью — гладкая чистая плитка. Падать не больно: тело справляется само, привычное к падению, — сворачивается, мягко выставляет спину.       — Марса!       Еë схватили, перевернули, встряхнули те же руки и замерли, когда она вцепилась наугад в чужие плечи.       Веки тяжело разлепились, но глаза не прозрели. Лишь видится обрывками память, относит далеко: жаркое марево без солнца на небе, на площади ей скручивают за спиной руки, кричат. Она поступила правильно, принесла себя в жертву, но теперь нужно вытерпеть. Запястья режет верëвкой, но это не самое страшное: страшно за троих, кто остался с ней. Их тоже валят, толкают, прижимают к брусчатке и стягивают усталые руки. Всё пролетает обрывками, пёстро, стремительно, она не успевает за лицами, звуками, сменой позиций; тащат, крутят, говорят, смеются через огни и темноту. Под ослепительной лампой ей проткнули шею; по вене ползëт из шприца невесомость, отбирает тело у головы — заползает и в голову, съедает без остатка мысли, память, зрение, слух, поглощает сознание сном.       Еë встряхнули. Она отпустила спокойно чужие плечи, коснулась шеи — тут место инъекции: гладкое, ни следа.       — Марса!       Она наконец по голосу узнала Рейма, приветствовала жестом; так сухо горло, что не ответить.       Рейм отпустил её. Подал флягу, подставил к губам — мясной солёный бульëн, масло и молоко, ещë тëплые.       Марса выпила, закидывая голову с каждым глотком, и вновь закрыла глаза. Веки вздрагивали, сощуривались, прокладывая две толстые складки. Что-то есть такое тонко-восточное в её широких глазах.       Она смотрела: сидела на белом холодном полу посреди палаты в двух шагах от койки, на которой недавно лежала. Пристально взглянула на Рейма:       — У тебя седина, неужели? В двадцать лет? Ты постарел…       — Потому что прошло одиннадцать лет, Марса. Одиннадцать лет искусственного сна: твоего и остальных. Мы искали вас с тех пор, как вас взяли в плен, но мы не смогли раньше, не было сил.       Одиннадцать лет... Она быстро вздохнула, будто захлебнулась, выдохнула и осталась спокойна.       — Теперь не вернёшь. Подумаем после. Где мы? Ведь не там, где не ждём врага. Спешить нужно… (Она тронула воздух ноздрями.) Фальты поймут, что ты здесь, что я — пробуждëнная. И придут! Мы идëм.       И она поднялась на ноги.       Рейм смотрел изумлëнно. Не было атрофии; тело слушалось, и Марса была прежняя с еë животной, дикой, ловкой грациозностью; с такой сильной и ясной мыслью, ловящая на лету, ничего не спрашивая, идущая без сомнений — такой она наконец вернётся к ним во всей своей всепоглощающей решительной жизненной силе.       Он подал сумку с одеждой, скользнул к двери, одним взглядом охватил весь коридор; послушал далëкое звучание шагов.       Марса переоделась, шла, держась у него за спиной.       Память у неё уже не обрывками — она вспомнила:       — Где Саша, Фенрир, Джен?       Тот же день, когда на площади их заарканили… Там была Джен; измазанная землëй, с разбитой скулой; встряхивает головой, рвëтся из рук, кривит красивое лицо, злобно щерится; держат её двое. Там был Фенрир — она его узнаëт необъяснимым чувством, даже не видя его за чужими спинами. И Саша, где-то тоже есть она...       Из бокового коридора им навстречу выскочил фальт — свежий, в белом халате, белой рубашке, в выглаженных с аккуратностью брюках. Слышно, как сердце его замедляется от страха; он лишь чуть холоднее кровью, чем человек, и из запахов только свежесть — не уличная, а такая, какая бывает в чисто убранных, вымытых хлоркой новых домах...       Фальт застыл, уставился на Рейма, присевшего и опустившего руки к ножу и кобуре на поясе, — фальт смотрит, будто ждёт когтей вместо пальцев, ищет под губами очертания клыков, выглядывает в лице звериные черты. И шарахнулся, дёрнул рукой, но ни крика, ни бегства — скован страхом.       В боковом коридоре зазвучали шаги, и Рейм помедлил, не атаковал. Он угадал походку: Нелль и с ней Джен, за которой та отправлялась.       Не ошибся: Джен.       С отчаянной стремительностью из-за угла метнулось блеклое, сверкнувшее янтарными воспалёнными глазами создание. Не человеком назвать, а человекоподобной тварью — настолько сейчас умалишённым казалось. Фальт снова вздрогнул, дёрнул невнятно рукой, но ни с места. Даже попытайся бежать — не успел бы: судорожно сведённые пальцы вцепились намертво ему в волосы, процарапали длинными ногтями глубоко по коже, рванули голову вниз. Выгнулась шея — открытая, белая. Фальт только успел вздохнуть открытым ртом — высокий, задыхающийся стон застрявшего в горле крика. А горло — белое, открытое и беззащитное.       Джен была в безумии жажды: сверкая янтарём глаз, впилась бритвенно-опасными клыками.       Рейм отошёл к стене, и Нелль вышла из бокового коридора, скользнула мимо Джен, цепляющейся агонически за обмякающее тело, и предупредительно захрипевшей, подобно собаке, охраняющей кость. Нелль, кивнув Рейму, исчезла в следующем повороте: она шла за Фенриром.       Скоро молодой фальт изломанной фигуркой в помятом запачканном халате осел на пол.       Джен сгорбила плечи, размазала ладонью по гладким, идеально не полным и не впалым щекам красные пятна. Она почти идеальна внешне: симметричное, ровного тона лицо, беспечное и немного пустое; и тело — близко-идеальное — контур песочных часов, стройное, не плоское, но без излишка.       Янтарные глаза немного потускнели, выровнялись цветом — потухла агония; Джен выпрямилась, рвано вздохнула; мысли её тоже рваные, разбитые, и все с острыми режущими углами; и колются, жгутся, рвут.       Она наконец пришла в себя, махнула рукой, стряхивая с пальцев кровь. Марсу она заметила только что — бросилась с объятиями. Вздохнула. И — успокоилась.       — Я… — протянула, отстраняясь, и забыла договорить, осмотрелась с окончательным пониманием. — Это, точно, каннибализм уже, — она усмехнулась, замечая изломано лежащее на полу тело. Невинно. — Он не умрёт, его восстановят: только накормят кровью человеческой или синтезированной…       Джен уже рассказали — одиннадцать лет — и это её, вечного фальта, до ужаса поразило.       Вслед за Реймом обошли тело, следя, не заступят ли подошвой в натёкшую на белую плитку кровь. Паутина коридора протянулась впереди: то уже, то шире неотличимые стены и режущая взгляд белизна.       Но повернул коридор, и за углом ждали один, двое… шестеро; стандартный боевой отряд. Не обойти…       Сшились сразу.       Рейм нырнул под занесённую над ним руку, схватил шею, ударил коленом в лицо. Отнял пистолет, кинул Марсе — и она отступила за угол, откуда пришли; локтем толкнула Джен назад. Рейм на несколько метров проскользнул, перехватил нож: два удара и толчок — спиной по полу проехался боец, и на белой плитке за ним остался красный след; Джен со всей силой и удовольствием ударила сапогом в лицо. Марса утянула её за локоть и, не глядя, выстрелила в распростёртое тело — в грудь: ребра и лёгкие срастаться будут медленно.       Нелль вернулась: вылетела из-за спин в рукопашную; взметается вслед за ней тяжёлая, из-под сорванного платка развернувшаяся золотая коса… Взлетает в руках Рейма охотничий нож, и стилет метит в горло…       Когда их там осталось поровну, двое на двое, Марса отвернулась — и встретилась с Фенриром, поприветствовала, тронув костяшками пальцев тыльную сторону его ладони.       В коридоре всё стихло на миг: расцепились враги.       Нелль свернула к ним, съехала спиной по стенке:       — Они всполошились. Один отряд сидит в соседнем коридоре, скоро здесь будет ещё…       Джен, сев напротив, язвительно-злобно зашипела:       — Мы на чужой территории и силовой перевес быстро окажется на их стороне — да, да, это понятно с самого начала, собаки!       Её не слушали.       Нелль оглянулась на Марсу — та сделала несколько жестов, дала приказ. Фенриру через коридор перекинули нож, и он исчез бесшумно и быстро, будто его и не было.       — А вслух для меня нельзя объяснить? — осклабилась Джен, но притухла.       Фенрир ушёл за Сашей.       Он справится; он даже сейчас способен со всем разобраться; он профессионален, опытен для своих ещё юных лет, находит все слабые точки, обращается с ножом так, как мало кто способен; он ходит тихо в своих сапогах с каблуком, ступает плавно и быстро — так бесшумно, будто не касается земли.       Он невысок, строен, превосходно лёгок; лицо гладко, — его самые въедливые взгляды едва ли могут запомнить. Запомнить скошенный лоб, нос с лёгкой горбинкой, глубоко посаженные серые глаза, чёткие тени под скулами, до лопаток русые волосы, — запомнить отдельные черты можно, но никогда не собрать их в лицо. Однажды встретить вновь — и не узнать.       Его не засекали камеры. Прошёл одну: диспетчер его видел на мониторах — и принял за сотрудника; будто похожее было лицо… И халат медицинский (стянутый с кого-то и наброшенный на плечи), и бейдж на нём — всё точно.       Марса знала, кого отправить. «Метисы всегда сильнее чистокровных, приспособленнее к выживанию. С полукровками так же», — говорила Саша, за которой он шёл.       Выбор направления отдан инстинкту — и он нашёл её. Нечто необъяснимое с точки зрения здравого смысла — чутьё, да и в целом сознание оборотня.       …Саша приходила в себя долго — дольше их троих; Фенрир пробыл рядом с ней минут десять, прежде чем она села — резко, встряхнув головой.       Рейм и Нелль работали слаженно. Отряд они сдерживали уже долго, учитывая неравенство сил: фальты оправились от ран, хотя каждый новый порез затягивался чуть медленнее; бить насмерть пока что не решался никто. Качались: то отступали в боковые коридоры и перестреливались, то выползали в связующий коридор — и в рукопашную.       Джен, выглядывающая ежесекундно из-за угла в коридор, вдруг вжалась в стену, зашептала в истерическом ужасе:       — Там саунт, Марса. Там саунт, понимаешь?.. Саунт!..       Марса сжала пальцы, проверяя, как лежит в руке пистолет.       Может, ошиблась. Саунт — он ведь внешне совсем человек, но совсем не похожи на человеческие те безграничные возможности, которыми обладает его разум и тело. Признак единственный точен — неестественно яркие, кристаллически-голубые глаза. Джен их увидела.       Рейм вскрикнул. И шум, и вскрик, и хлопок о стену.       Нелль отступила к коридору, расстреляв магазин; пули не сделали ничего. Она сорвала шейный нож, но не отбилась — и зазвенел оброненный в падении клинок.       Саунт не торопился: уверенный до бесконечности в собственной силе, крайне рациональный, он поравнялся с коридором. И тут замешкался: пистолет Марсы его всë же тревожил. Марса пятилась, он медленно наступал, прикидывая, что быстрее окажется: его скорость или реакция оборотня.       Марса сосредоточится и успеет, или он обгонит еë взгляд…       Вышло среднее. Он с места снялся тенью, рука Марсы взметнулась — холодным дулом пистолета ему в подбородок.       Краткое замешательство: она решится и спустит на курок или он увернётся? Но Марса не выстрелила, саунт не успел ничего сделать, потому что Нелль добралась до ножа, кинулась, всадила — саунту в спину примерно у печени — и вырвала и вогнала спереди, теперь точно в печень, почти по рукоять. И, освободив вновь, приложила к шее.       — Оставь, не нужно! Возьмём живым, языка!       Нелль послушалась Марсы, отвела нож, так и не коснувшись лезвием кожи. Саунт осел на пол, привалился спиной к стене — в боку зияла сквозная рана.       В конце коридора появился Фенрир и с ним единственный здесь на всех настоящий человек. Саша. Исхудавшая, бледная, с выцветшими пятнами веснушек, с потускневшими рыжими волосами. Почти такая же, как в тот день, когда осталась с Марсой на площади. С ней обнялись за плечи.       Рейм был жив, поднялся. Отёр разбитый висок:       — Пора идти.       Спустя два коридора выбрались через галерею с окнами — окна ночью не закрыты противосолнечными кожухами. С первого этажа все спрыгнули на закатанное в асфальт поле, прокрались до забора со срезанной сеткой — открыт путь. Здание исчезло позади в темноте летней туманной ночи.       Рейм повёл их лугом: по колено в траве, по щиколотку в воде — потому что вода поглотит все следы. Разбрелись веером, шагали поодаль друг от друга, чтобы дважды не примять траву — она должна будет вся выпрямиться, их не выдать. Осторожно ступали, старались не плескать, не чавкать сапогами, попадать в перелив шелеста нивы. Саунт угрюмо плёлся с ними; шумел. Рейм поддерживал его — взяли языка, и пленника теперь тащили с собой.       Джен догнала Рейма — сразу с претензией:       — Где мы?       — ГДР, недалеко от резервации «Ортега»: принадлежит Брандрис, а эта часть под арендой Фаль-Арс.       Джен пришлось прислушиваться сквозь шум собственных шагов. Рейм, Нелль, Фенрир и Марса — все здесь ступали почти без шороха, а она наводила шум. За годы под клеймом предателя и перебежчика, четыре года Джен провела с оборотнями, но не обучилась искусству бесшумной ходьбы.       — И куда тогда дальше? На юг, в Варшаву?       — Нет, поедем через Восточный Берлин, это теперь надëжнее. Теперь можно выехать — Венгрия открыла границу...       — Ладно, отлично, но ведь до Берлина ещё добраться надо — как?       — Мэри…       — Мэри?! Доверять кникёру — хорошенькая затея! Нас отследят сразу же по кник-пункту, который он откроет…       — Он на нашей стороне. Недавний перебежчик. Уве.       Джен шипела:       — Не-ет, нас всё равно могут отследить — с нами саунт. У него в башке целая радиостанция; в отличие от вас он не бурду из абстрактных чуек передаёт, как вы, — он пошлёт точные координаты. Ему нужна привязь, иначе он свяжется со своими. Нас найдут раньше, чем спрячемся.       Нелль передала Рейму длинную цепочку с плоской металлической подвеской; её накинули на шею саунта, кулон измазали кровью из раны — цепочка тут же змеëй свернулась, плотно, но не удушая.       Остановились посреди поля, по колено в траве. На фоне тусклого неба рисовался силуэт того, кого звали Уве. Зеркало пространства развернулось в тусклом свете звёзд, разошлось трещинами. Беглецы кник-пункт — за минуту на пару сотен километров на юго-запад — Восточный Берлин.       …Какие-то четверть часа, они просидели в непонятной лавке-барахолке.       Пока был свет ламп, пусть и тëмно-жëлтый, он, пленëнный саунт, разглядывал их. Они — вот эти четверо. Их лица он видел почти одиннадцать лет подряд, работая в проекте, но он видел их неподвижными, спящими. Теперь они стали живые, у них были открыты глаза, было выражение; он видел впервые, чтобы они двигались, ходили, разговаривали — он узнавал и изучал их заново.       — То есть, Ортегу взяли?       — Не всю. В резервации только часть, остальные откочевали чуть дальше. Ортега — стая большая...       Спрашивала это Марса. Невысокая, тощая, напоминающая сложением подростока-девочку лет тринадцати: ноги и бëдра уже развились, а грудь плоская, едва ли объёмная. Марса темноволоса, растрëпана, лицо округлое, лоб покатый, с поперечной ложбинкой посередине. С левой стороны по щеке и шее родимые пятна рассыпаны густо то ли крестом, то ли звездой. Монгольские редкие брови, и что-то тонко-восточное есть в широких глазах — возможно, из-за тяжëлой складки на верхних веках. Глаза волчьи — серые, глубокие, внимательные. Но главное — взгляд-то оборотня: посмотри в него прямо — и пробирает какой-то дрожью, будто слегка немеют ладони.       Вот человек — Саша. Нескладная, с ломаными движениями. Рыжие волосы пушатся, висят блекло, пучками — между ними кривоватое лицо, с неровной россыпью как после сна налипших на щёки веснушек, которые в свете ламп казались чёрными язвами на отсвечивающей голубовато коже. Он, саунт, думать привык, что у рыжих глаза либо зелëные, либо карие, или голубые вроде редкого случая, но у Саши под рыжие волосы — глаза серые, и такие блеклые — просто стекляшки.       Джен — каи, вампир. Что о ней думать? Внешне — идеальная: лицо, волосы, фигура — всё хорошо в ней, но говорит, но в поведении её нет сочетания с внешней красотой. Лучше не связываться — чокнутая какая-то...       И четвёртый — саунт оставил его напоследок, долго не мог понять, он или нет, и только исключением, пересчитав всех, смог сказать, и то с сомнением, потому что узнать, вспомнить не мог совершенно это лицо: это — Сергей Эристаль с позывным Фенрир. Долго разглядывал его, пока не понял, в чëм дело, почему не сходятся в памяти образы, и понял наконец. Фенрир красив напряжением. Стоит замереть ему, остановиться, расслабиться, и он становится просто мальчишка, тощий, низкий — около метра семидесяти ростом, не выше, и плоский просто, и патлатый (он волосы туго собрал на затылке резинкой старой, растянутой в верёвочку, её пришлось намотать в полсотни оборотов; хвост перевитый висит до лопаток как плеть). С первого небрежного взгляда Фенрира спутать с девушкой можно; невзрачный, незаметный.       Но Фенрир пошевелится, или лишь подумает это сделать, сосредоточится — и в движении обретает завораживающую пластику и гибкость, силу и плавность шага, движения рук, напряжение тонко сплетëнных мышц, и статность, и стройность, и подъëм спины, и во всëм этом откроется какой-то великолепной — не сказать иначе — сбалансированностью телосложения. А двигался легко, не прикасаясь к полу пятками. Да ещё Нелль и Рейм — вот к такой компании угодил в руки.

_______

      — И вылезли они через окно в галерее. Вот они…       Пролистали один за другим кадры с внутренней камеры, смазанные. Показали: девчонка мелкая, растрëпанная, с монгольскими скулами; потом точëное лицо с тонкими бровями, с кровью на губах, с пышными кудрями волос; потом девчонка рыжая с кривоватым блеклым лицом. Была ещë женщина с золотой косой, статная, военной выправки, и мужчина небритый, патлатый, с рассечëнным виском. С ними было ещë лицо южное — смуглое, под чëрными кудрями, но глаза голубые — это саунт, Аниркан Зенгель. Перелистали кадры ещë раз. Варлаал махнул рукой:       — Ладно, не важно, Фенрира не ищите, он где-то с ними. Зенгель не откликается — ничего страшного. Ищите всех вместе. Они не разойдутся.