Дорога проклятых

      Вайц наконец вернулся в кабинет, бросил на спинку стула от росы сырой пиджак. Он говорил с Варлаалом:       — Тогда отследим поезда… Правда, проверять сможем вряд ли больше половины, особенно пассажирские, а товарняки на перегонах можно будет досматривать...       — И тогда эсты смоются со станции и больше никогда на сядут на поезд, и двинутся пешком — и мы их упустим, как только они доберутся до первого куста на опушке леса? Без суеты, Вайц, без суеты. Тихо, мирно, без чрезмерных усилий, — ищите...       — Я тебя не понимаю! То тебе больше всех надо, чтобы эти четверо были здесь, и этот проект, это всë — и теперь говоришь не спешить?       — Просто, Вайц, вот тут я всë вижу. (Он указал на правый глаз.) И знаю. И куда они отправятся, я, скорее всего, тоже понял. И мне тоже надо подготовиться к встрече с ними. А накрыть их успеем через несколько дней. Узнать только, к каким Вратам они решили идти. Концентрируйте внимание на путях на Восток, и скоро вы их увидите.       — Может, тогда сам займёшься этим, раз тебе это проще?       — А кадры зачем держим, Вайц? Кому-то кроме меня тоже нужно работать.       — Почему бы тебе тогда самому не руководить? Или хотя бы следить за процессом?       — Я и так слежу всегда и за всем. И я поставил главным тебя, чтобы не обременяться лишней властью…

_______

      Через Берлин ехать можно было без опаски. Всë в волнении.       Волнения у людей, волнения у фальтов — у них тоже старые споры за контроль над территориями: кому принадлежит Берлин, кто контролирует ГДР — какой из городов фальтских, Брандрис или Фаль-Арс, занимается этим? Так и не договорились, завязли в бесконечных кризисах. Теперь границы колебались и рушились.       В беспокойстве, пока многие едут, — беглецы затерялись и проскочили.       Грузовой поезд шёл в ночь. Девятнадцатый крытый вагон, заставленный деревянными ящиками, но между ними — живые в темноте тени и иногда в луче лунного света отблёскивающие глаза.       Марса говорила с Реймом, узнала то, чего не увидела и не угадала сама. Увидеть можно много: хотя бы то, что волосы Рейма вновь отросли до плеч, а у Нелль золотая коса накрывает спину. Значит, голод прошëл, и они выбрались из крайности. Волосы по плечи — года три назад их состригли в последний раз и продали закупщику, выручили спасительные деньги. Эстские волосы всегда в цене.       Одиннадцать лет назад сбившихся группой оборотней гнали неотступно, не давая передышек, и осенью, в критический момент, Марса отдала приказ к бегству, разменяв спасение других на себя. Фенрир остался тогда с ней, раненый и до конца верный; Саша, не менее преданная, осталась от нежелания отягощать без того утомлённых отступающих — и ей нравилось нести себя в жертву; Джен осталась, поминутно раздражаясь, ругаясь, разбрасываясь ядом, но злилась больше оттого, что тоже не могла просто уйти и их бросить: случайно слишком крепко привязалась. А дальше плен и искусственный сон. А у отступивших остались голод и раны, и чужое существование стало не важно, когда пришлось цепляться за собственную волчью жизнь обломанными когтями.       Мало изменилось в отношениях: та же охота на волков, та же травля, когда загнали в угол и спустили всю свору борзых на зверя. И год от года мечутся с места на место, разбиваются на группы, рассыпаются по городам и странам, и пока одни путают след, другие восстанавливают силы, зализывают раны. И голод, и крайность, с самого начала учатся выживать.       Марса лишь узнала, кого успели похоронить за одиннадцать лет, кто пришëл к ним, и сколько теперь среди них вампиров-перебежчиков — таких же, как Джен, как недавний Уве; узнала, что Рейм назначил встречу прежней группы через несколько дней.       Раненый саунт полулежал, опершись спиной о ящики, закрывал рану в боку — она не затягивалась; нож, её нанёсший, оказался ядовит. Он молчал, ничего не спрашивал, и лишь ждал начала допроса, для которого его тащили с собой.       Напоролся. Оборотни оказались зубасты — цепки; и что и как — неясно. Неизвестность пугала более всего.       Помощи ему было неоткуда ждать. Канал связи с Дан-гели они обрубили ещë десять лет назад: они оба работали в проекте, и сделали это для чистоты эксперимента, чтобы случайно не начать обмениваться мыслями о ходе исследования. С сëстрами связи он никогда не поддерживал и не встречался с ними давно. Пытаться воззвать за помощью к Айгели — бессмысленно, ей всë равно. К тому же цепочка привязи отчасти лишала его сил, он чувствовал её холод на шее и лёгкий зуд в основания черепа и за ушами.       Скрылась луна.       Он слышал, что вокруг начали перешëптываться вслух. Слишком темно стало — невозможно было различить языка жестов, на котором до этого что-то трещали, щёлкая изредка пальцами. Теперь шëпот их пробивался сквозь стук колëс поезда и всë нарастал. Ему вдруг стало не по себе. Он не потеряет контроля над ситуацией — не может и не должен. Лучше не позволять псам до чего-то договориться, лучше оттянуть момент неизвестности, сбить их с толку — и раз он может только говорить, то болтать без умолку...       Он заговорил, обрывая шëпот:       — Вижу вокруг какие-то серые тени... О чëм-то сером — ни разу ещё не встречался с эстами; и не думал, что встречусь. Это, кажется, в рапорте тринадцатилетней давности было: преследуемые на северо-восточной границе оборотни бежали, «подобно напуганным эста». Тогда это прошло мимо, а в последние два года популярнейший термин… Такой точный…       Он слышал, как кто-то переместился у него за спиной, зашипел — это условный звук, скорее всего, — и продолжил — отвлекать надо дальше; в темноте они могут только слышать друг друга — пусть же не слышат из-за его голоса.       — На самом деле, пока «ста» — обозначает просто псину, то приставленный «э» — скорее не отношение к чему-то лунному, а только привязка к цвету: лунный цвет — светло-серый. Весьма точно: светло-серый — цвет сумерек на севере, цвет сосновых лесов в Карелии и цвет полушубков у северных оборотней — одежда из серебристого меха или ветоши, тоже серой, которая почти не видна в ночных сумерках областей, близких к полярному кругу… Интересно и то, что самими вами этот термин был перенят, когда в последние годы его стали использовать в наших кругах: «серые собаки», ничего больше...       — Это нам известно.       Саунт вздрогнул: на ящике напротив, всего в метре от него, кто-то очутился так внезапно, что трудно было даже предположить, сидел он там последнюю минуту или с того момента, как зашла луна и стало темно.       Саунт поднял глаза, настроился на видение в темноте, поискал и разглядел лицо, неожиданно для себя осознавая, что это лицо он будто бы видел. Голос — тенор, спокойный, звучащий с какой-то приятной, располагающей вибрацией и мягкостью — он узнать не смог; возможно, слышал впервые; даже засомневался, мужчина это или женщина. Неприятнее всего, что его замешательство заметили. Ему протянули руку:       — Фенрир.       — Áниркан Зéнгель. Предпочитаю без фамильярностей, по полным именам, поэтому попрошу настойчиво… — Он ответил на жест, небрежно касаясь пальцами чужой ладони, с усмешкой, скрывающей вызванную движением боль в боку.       — Значит, Ника. Извини, склонность к простым именам. Ты саунт. Кто создал тебя и когда?       — Зачем?       — Хочу увидеть выражение глаз, с которым ты говоришь правду.       Ника старался не прыснуть от смеха; ответил, вскинув голову:       — Моя покровная мать — Айгель, создала меня в шестнадцать тысяч девятьсот девяносто седьмом году, если считать от последнего Явления Излома, но если хотите проще, то по-людски: меня обратили в саунта в двадцать седьмом году двенадцатого века от Рождества Христова. Создала она меня, как это принято в наших кругах, по достижение мной возраста в двадцать один год. Дальше считайте сами.       По виску его погладила грубая ладонь; меркло блеснули из-за спины глаза:       — Не лжёт.       — Да ты дрянь! — он дёрнулся, скривился от боли в боку, злобно вздохнул: — За заговорённого меня считаете?        — Вы любите смеяться над нашей искренней доверчивостью, а так как разговор нужен серьёзный, то и смешить тебя здесь никто не собирается. Твои мысли никто не читает.       Ника сообразил: огоньки в глазах ведьминские, но мысли не слышит — значит, прикосновением смогла лишь оценить движение крови — движение воды. Значит, неполнокровная… И он снова ушёл от допроса:       — А! Так ты не просто дрянь, ты даже не ведьма. Ты ведьмачка. Половинчатая! Отец путался с ведьмой, а после другая женщина от него понесла проклятую дочь. И мало того, что и так дрянь, так тебя ещё и покусали, обратили. Собака. И как допускает природа такое поганое смешение кровей, скажи-ка?       Он говорил и посматривал по сторонам: Фенрир готов был ловить руку Нелль, если полетит разящий нож. Но Нелль, где-то за его спиной сидя, выслушала от и до, ни слова не сказав; он даже дыхания не слышал.       — Эй, где ты, грязь!       Она накрыла тенью, близко прошлась — блеском глаз по лицу. Ника шарахнулся, несмотря на боль в боку, очень чётко вдруг осознав, что ему вцепятся в лицо или горло. Но Нелль сидела недалеко от Фенрира, сощурившись, а в темноте кто-то фыркнул, с другой стороны — смех; Джен расхохоталась в голос. Фенрир едва улыбнулся.       — Ведьмы не унижаются до тех, кто пытается их оскорбить; не пытайся. Вернёмся: ты работал в месте, где нас удерживали?       — Безусловно. А откуда бы мне там взяться, в секретной лаборатории, если бы не… Фенрир топил спокойствием — было в этом нечто такое, что смягчало сердце.       — Кем работали?       — Обычно говорю, что я хирург, но, знаете ли, я всё-таки саунт и мне природой положено разбираться во всех частях и системах любого живого организма…       — Кто владел проектом и продвигал исследования?       Этот вопрос, Ника понимал, открывает спуск на тонкий лёд. Он стал осторожен:       — Владелец тоже из саунтов. А имени я не стану называть. Ибо страшно.       — Ладно. Заключал с ним кровные сделки?       — Нет.       Фенрир сел удобнее, сложил руки. С ним будто не в идущем поезде, а в обжитой комнате за дружеской беседой.       — Что происходило там, где нас удерживали?       — Проводили статические измерения…       — Вы изучали нас четверых: два урождённых оборотня-эста, полнокровный и полукровный, фальт…       — Кто?       — Фальтами мы называем каев… И последний из четверых — человек. Разномастный набор для статистики. Что же вы искали?       Ника терял линию вопросов, не видел крючка, на который его цепляют, а выход на тонкий лёд был близко. И надо раздражать, отвлекать, сбивать с толку, и если хорошо пойдёт, то перенять инициативу в разговоре, сместить в безопасную колею или вовсе свести на нет:       — А есть какая-то причина, по которой я должен отвечать оборотню? Слышал о праве хранить молчание?       Вскочила Джен — жестоко озлобленная, дорвалась:       — А кто тебя за права просил высказываться?! Мы имеем право знать информацию, касающуюся нас четверых напрямую и полученную без нашего согласия.       — Нет такого закона.       — Есть разные взгляды!       — Очень просто толковать применимо к ситуации…       — Тогда отбросим взгляды и этические нормы, как это сделали вы с нами одиннадцать лет назад, — и объявим военно-полевой суд и применим силу.       — А я пытки могу долго терпеть: ты меня на куски режь, мне ничего не будет. Боль не захочу чувствовать — нервы реагировать не будут, все раны затянутся, яды переварятся. Да хоть сердце вырежи — у меня всегда новое вырастет…       — Спасибо, достаточно, — Фенрир оборвал. Ника прикусил язык, Джен нехотя убралась на свой ящик. — Что нужно, чтобы ты говорил?       Лицо Фенрира — нечитаемое, совершенно спокойное; почти кротость и вместе с тем твёрдость голоса, как отблеск ножа, от которого так медленно заживают раны; чарующее сочетание.        Фенрир напомнил:       — Рассказывай.       Что-то словно взяло его за язык и мягко потянуло — он не заметил, как начал говорить:       — Я работал там почти с самого начала; проект начался в августе, готовились заранее; меня лично пригласили туда лишь в октябре 1978. Согласился из интереса получения опыта работы с уникальными организмами. На первом этапе проводили изучение в комплексе…       — В чëм была уникальность?       — Ну… Вы являетесь перерождением Шести, богов древнего мира.       В тишине цвенькало тихонько. Слушали, как стучит состав по стыкам рельс.        Их пока не поразило, только заставило нахмуриться и приготовиться слушать — внимательно, недоверчиво. Слишком привычны сильные среди них: привычны вечные саунты, старейшие из которых едва ли не те же боги; привычны и ведьмы, и колдуны — известны эти могущественные создания... А Шесть — это было когда-то, но слишком давно. Жили, сгинули, возродились, снова исчезли — и больше ничего о них не вспомнить; тысячелетия обкатали их память, и боги стали чем-то пустозвонным… Фенрир напомнил: «Говори».       — Когда мне показали вас четверых, я не верил, конечно, что вы Шесть. Там мало кто в это верил, даже никто... С прошлого якобы — потому что источники неточны — появления Шести прошло уже семнадцать тысячелетий, о них ничего не узнать. Сохранилось мало источников информации — но слишком общо в якобы первоисточнике при множестве более поздних концепций, которые, впрочем, не имеют отношения к вопросу... В традиционной точке зрения принято, что Шесть пришли до Явления Излома, и не были телесны — дух или разум, который когда-то обрёл плоть. А пожив во плоти Шесть пали, растеряли своë могущество, и с тех пор непрерывно возрождаются в новых телах, от смерти до смерти, но чаще всего не являются божественными созданиями...       Ника облизал высохшие губы.       — Всё в лаборатории происходило, чтобы подтвердить новое явление Шести. Нашей целью было обнаружить любые возможные отклонения: одиннадцать лет мы разбирали и собирали по новой ваше строение, развитие, функционирование мозга, генетический код, искали составные, отвечающие пророчествам, — пытались научно объяснить перерождение... Я работал в основном над клетками: ускорял в них процессы, так что месяц для испытуемого куска живых тканей проходил как десяток лет, — и клетки возобновлялись без изменений, ткани не старели и не менялись... Для Джейн Дейлер… для Джен это нормально, как каи она бессмертна от природы. Но для оборотней, как и для человека, такое невозможно, не будь они особыми существами.       Скрежет — Джен, вцепившись в крышку ящика, ногтями процарапала по дереву глубокие борозды.       — Дальше.       — По изначальному плану все исследования должны были длиться три года и два месяца. Потом сроки растянулись: мы долго искали, проверяли, не находили, потом возникала теория, и отводили ещё годик, проверяли, оказывались в тупике, снова искали — это всё стало азартно, мы делали даже ставки, но это надоело через полгода. Однако новое явление Шести было доказано, и Варлаал готовил закрытие…       Ника замолчал — проговорился. Зато взвыла Джен:       — Да что это за бред?! —и скачком слетела с ящика. Шагнув через саунта, проскочила между ящиками и исчезла в дальнем пустом углу, где долго вышагивала от стенки до стенки, гулко стукая подошвами, иногда ругаясь громким шёпотом. У каев давно вопрос веры не стоял, никогда не верили во что-то, кроме силы реальной. Сакральные всякие штуки были муторны и запутаны — и Джен бесилась.       Остальные слушали её шаги и ход состава; рассказ Ники был окончен.       Фенрир перегнулся с ящика назад, подцепил и поднял сумку, вынул хлеб — и все перебрались ближе, молча стянулись к центру, разложили съестное, откуда-то достали спиртовку и быстро разогрели мясо и бульон, перелитый из фляг в железные кружки. Ника получил не без благодарности, пусть даже и невысказанной, свой ломоть хлеба, кусок сушёного мяса и полкружки густого бульона с молоком и маслом. Джен, уставшая злиться и ругаться в одиночестве, притащилась к общему кругу, придвинула свой ящик.       — Вкусно, гадина, жри, доволен, тебе-то всё можно, — скороговоркой проворчала она Нике.       Никто не подал виду, что слышал; настроение общей трапезы не нарушилось, а Рейм безыскусно поставил под руку Джен её фляжку… Устроил Фенрир намеренно перерыв или случайно попал в нужный момент, но все успели успокоиться, переварили всё, о чём говорилось ранее, и ожидали продолжая.       Саша первый раз подала голос:       — Значит придётся снова бежать.       — Бежать, и на этот раз далеко…       Джен перебила:       — Нужно дальше, чем далеко, туда, где никто не достанет и не спросит, кто мы и от кого бежим — скрыться у ведьм: им плевать на все события, которые происходят вне их земель и не угрожают их спокойному существованию. Фальты им в бою не ровня, а саунта на свои земли они не допустят, тем более что Варлаал — мужчина. Вот и всё решение.       — Фенрир тоже мужчина, — шепнула Саша, на этот раз даже не подняв головы.       — Но скажем, что мы перерождённые боги, что Шесть…       — Быстро переобуваешься… — усмехнулся Ника.       — Тебя вообще никто не просил высказываться!.. Я распоряжаюсь фактами. Что скажешь, Марса?       — Я не считаю бегство выходом. Одиннадцать лет назад нам предложили переговоры, но мы не соглашались. Тогда условием стояло то, что мы четверо сдаёмся в плен, а преследования остальных прекращается. Но мы отвергли тогда переговоры, бежали. А в итоге, спустя несколько месяцев, это и случилось и с большими потерями. Сейчас нас вновь преследуют — лучше не повторять ошибок и согласиться на разговор.       — Красиво говоришь, — усмехнулся саунт, заворожённо следя за лунным блеском Марсовых глаз.       — Да заткнись ты! Что за глупость… Это глупость, Марса! Какой разговор, какая встреча… что за нелепость? Откуда ты знаешь, что будет?..       — Джен, у меня стая. Они ждали одиннадцать лет меня. Тут ничего не прекращалось, война такая же, как была, неужели бросим?       — Подождут ещё!       — ...И вели они войну в ненависти со времён последнего Явления Излома, — печально заметила Нелль.       К ней тут же обернулся Ника:       — Но, по сути, это не война, это средство управления и контроля над народами, тайно соседствующими с людьми. У каев постоянный ресурс военных, часть обычного существования, а вот война — это даже в теории про другое…       Нелль отставила кружку, посмотрела на саунта в упор.       — Половина из нас до тридцати лет не доживает, на теле живого места нет — всё перекроено, сами себе раны штопаем — плеснуть водкой, нитку в иглу, тряпку в зубы прикусить; я по несколько лет семью не вижу, и это мне ещё повезло, что у меня семья есть, другие сплошь и рядом сироты. Ты пробовал землю есть, когда сходишь с ума от голода? Идиот…       Она исчезла из общего круга, не оставляя Нике возможности ответить что-то — он уже готов был оправдываться; не успев ничего сказать Нелль, он обернулся в сторону, где сидел Фенрир — но Фенрира не было. Поднялась Марса, скользнула лёгкой светлой тенью и исчезла, виднелось будто в бесконечном отдаление блеклое пятно — её рубашка. С ящика встала Саша, украдкой поставила кружку на пол, неловко проскочила мимо Ники, нагнув голову, и тихонько скрылась. Затем поднялась Джен:       — Тебе бы язык вырезать, да ты ведь новый отрастишь…       И ушла, гулко отбивая шаг.       Они говорили ещё долго на другом конце вагона, спорили, замолкали и иногда успокаивали Джен, особенно бурно доказывающую что-то. Марса долго стояла на своём, но согласилась на предлагаемое скорейшее бегство, однако от мыслей своих не отказалась. Говорили и о том, как и куда они направляются, надолго ли, где встретятся после и что должен исполнить Рейм.       Через несколько часов поезд остановился.        Солнце поднялось довольно высоко, но даже при свете семеро, сошедшие с грузового поезда, скрылись в подполье.       К вечеру дождались Уве, который прибыл, все прошлые следы перебросов в пространстве спутав, и вновь — кник-пунктом преодолели путь, который бы проделывали бы два дня на поезде.       Но дальше всё равно — поезд.       Откровенная скука — сутки хода состава, редкие остановки, на которых осторожно выбирались подышать и размяться. Рейм и Нелль, утомлённые, спали прямо на полу; Марса слушала болтовню Джен; Саша, едва рассвело, взялась за свои записи, нервно рисовала схемы; Фенрир сидел, прислонившись спиной к ящику, и, судя по тому, что не сразу отвечал на редкие вопросы, пребывал в глубоких размышлениях. Это всё наблюдал Ника.       К полуночи все бывшие в вагоне пришли в движение. Поезд перед узлом замедлялся, и тогда втроём откатили створку дверей грузового вагона. Там плыла степь, тускло жëлтая, уже выжженная, и тянулась она до неба, в самый горизонт.       — Там нас ждëт Ялай с лошадьми.       — Что за Ялай?       — Это после познакомитесь. Он отчаянный…       Нике помогли подняться, но шëл он уже сам — рана почти зажила. Не опасались за ним не следить: цепочка по-прежнему плотно лежала на шее. Трое прыгали с поезда. Оборотень и полукровка-ведьмачка, лёгкие, как тени, — они не боялись разбиться, и саунт, у которого все переломы, если и будут, срастутся в минуту.       Нелль соскочила последней; растрепавшиеся золотые волосы взметнулись в лунном свете.       Прошелестело по насыпи и унеслось движение, утащило далеко в поле густых колосьев.       Оставшиеся стояли у открытых ворот вагона. Удивительно тёплый ветер врывался внутрь, раздувал ткань одежды, а в степи терялись три дорожки примятой травы, которые взглядом провожали.       — Не хорошо получилось, — сказала Джен. — Нас ехало семеро — нехорошее число; кто-то седьмой умирает, — она обернулась, ища ответа.       Саша вздохнула:       — Жень, ты не веришь в предрассудки…       — Джен... — позвала Марса. — Ты не бери пистолет с собой. Оставь. Что-то ведёт к ошибке… Я чувствую, я чую. Когда приедем…       — Что фальты, что оборотни — все суеверны.       Марса легла поперëк вагона головой к двери, рядом с Сашей; Фенрир спал у стены; Джен, уперевшись подбородком в колени, продолжала свои тревожные размышления. Пустоты, с которой очнулись они в лаборатории, не осталось в голове — набились едкие предчувствия и сомнения.       Убывающая Луна медленно падала за горизонт.       Четверо ехали в поезде с надеждой на удачу их бегства. Было начало августа, ночь была черна, следующий шаг — неясен.