Дорога проклятых

      Лана закончила ночную смену на баре; поднялась, вошла, скинула сапожки, опустилась на диван, чтобы, вздохнув, тут же подняться на трель звонка. Пришёл кто-то — нужно встретить.       Алеся слышала шум открывающейся двери: не замок щёлкнул, но петли скрипнули — и возглас невнятный и радостный.       Лана ввела гостя, смотрела вокруг рассеянно, будто потерявшись от радости, и оборачивалась, и хотела и не могла обвить руками шею и повиснуть — он бы, Алеся заметила, её не поднял бы; он был для этого невысок.       Лана, наконец напав взглядом Алесю, сияла неутомимо улыбкой.       — Алесь, это Серёжка.       — Сергей.       Алеся обменялась с ним рукопожатием — он подал левую руку, и она неловко протянула свою, зябко, чуть поспешно отняла, притянула к груди.       — Сергей, по-домашнему — Фенрир. Фенрир, хлеба? Как ты?       — Ты знаешь, мне трудно переезды даются, особенно дальние...       — Петербург в декабре всем нам тяжело даётся.       Он сел за стол напротив Алеси и переговаривался сначала с Ланой, крутившейся без тени усталости у столешницы за приготовлением обеда. Потом как-то втроём они напали на нужную тему, и разговор пошёл проще.       Алеся говорила иногда и, между слов, рассматривала новое лицо: немного осунувшееся, с отпечатком усталости, но всё же свежее и гладкое.       Живые, ясные глаза; внимательные — взгляд встретился, и Алеся отвернулась, склоняя застенчиво голову.       Его руки, лежащие на столе, с аккуратными пальцами (портит только какой-то гнойно белеющий краем ноготь на большом пальце левой руки), с розоватыми костяшками и тонкими для мужчины запястьями, стянутыми манжетами рубашки; руки аккуратные, словно женские. Он весь был какой-то женственный, она это, кажется, сразу заметила, как он вошёл: из-за стройности, юношески сложенной фигуры, из-за собранных в низкий хвост тëмно-русых волос, из-за грациозности движений — ходит, почти не касаясь пяткой пола. Алеся замечала обращающиеся к Фенриру взгляды Ланы, наполненные влюблённым и ещё каким-то выражением, которого она не могла себе объяснить и решительно не понимала.       Через четверть часа пришли двое, представленные Алесе как Джесе и Вийга, чуть позже с репетиции залетел Лис. Все собирались на семейный обед.       Кухня звенела разговорами, сплетающимися с песнями на языке, не похожим ни на один, когда-либо слышимый Алесей: собранный из свистящих, шипящих и щёлкающих звуков, сопровождённый разнообразием жестов; её не включали в этот разговор. Она молчала, заметила, что молчит Джесе: вслушивается старательно, хмурится всеми чертами лица — чёткми, как карандашом подведёнными, — сдвигает тонкие брови, — а после ей подмигивает.       Насвистывали, смеялись.       Алеся смотрела на них: ей передавалось какое-то их непонятное, беспричинное счастье; ей нравился Вийга, он улыбался добрыми глазами; ей незаметно для себя хотелось, чтобы у неё был такой отец.       Её, однако, скоро сморило так же, как вчера, — усыпило внимание, унесло мысли.       Лана заметила клонимую дремотой голову и незаметно кивнула всем:       — Вампир… кникёр — глушит её восприятие, будто чтобы она нас не слышала и ничего наверняка не знала; защищает будто; уводит от возможности узнать о нас. Странная забота или выполнение соглашения о неразглашении?       И посмеивалась, сощурив глаза, погоняла по сковороде шипящее на масле и соку мясо, послушала, как, смеясь, пересвистели и общёлкали пальцами её слова. Переспросили серьёзно:       — Оборвать связь можно, Фенрир?       — Нет. Мне не справиться. Если только Нелль сможет запечатать.       (Он не знал ещё, что они эти слова накрепко запомнят.)       И пустился по кухне прежний лёгкий звон разговора. Только иногда сквозняком во взглядах мелькало и тянулось понимание общее, что только на миг их радость.       (Фенрир меньше всех говорил и о другом думал — и, наверное, только сейчас он смог настроиться, выйти из шлейфа влияния Марсы в собственные мысли. При ней ему можно без рассудка жить: чуткостью, инстинктами, импульсами, преданностью — до убийства — преданностью; там не нужно решать, там только одно — ей подчиняться, её волей существовать и для неё. Он ничего более не желает, только в этом подчинении укутаться, скрыться в тени, самому её тенью стать. Это его служение.       Но когда всё разваливается в руках, ускользает, падает; когда все сбиваются с колеи, разбредаются, бегут, предчувствуя, как рассыплется скоро прикрывающий их экран её самовластия, как скоро сама она падёт в землю; когда она теряет с ними связь, и её не слышат и не могут понять затухающего звучания воли, — он первый не может не почувствовать этого и не понимать, что недолго осталось, что не месяц пройдёт, как изломает всё выстроенное её правлением над стаей.)       — Фенрир, положить тушёнки? А кстати, что там за история у Нади? Фальты всё же сунулись дальше на восток?       Он сидел с ними, ел; рано обедали, до полудня; его спросили, и он рассказывал, они не отпускали; припомнили — значит, скажи: да в том то и дело, что лезут дальше на восток, кажется, вовсе перестали остерегаться ведьм; они ищут их, эстов, стайное логово, на восток от Иркутска. Лана хохочет — это смешно: логово стаи от Иркутска в противоположную сторону, на запад, ближе к Красноярску...       Всего-то — его выслушали и в сочувственном молчание доедали, каждый сам по себе. Он первый встал из-за стола, двинулся медленно, редкими шагами, вокруг дивана к окну.       (Там будь, Марса сказала, отпуская его сюда, и дала прислушаться — он услышал то, что сквозь слова смутно пробивается настоящим звучанием воли. И вот нужно думать, как исполнить: ему эта воля закон.       И для начала, он понимал, нужно от всего лишнего отвязаться. Его стесняют связи, ограничивают навязанные стаей узы.       Стая нужна: она держит. Они, эсты, с природой близки, и знают прекрасно, что тело их больше них понимает. Потому стая завязывается на крови: на не доказанном никакими науками ритуале выстраиваются узы, роднят их. Они друг друга ощущают неосознанно, они будто не одиноки, не брошены, не забыты; они чувствуют спину прикрытой, будущее — чуть надёжнее, и оттого не так разрушительно входит в них война, они успевают мимолётом жить. Без рода, без дома, без привязи — затравленных стая соединяет и строит опору. Он тоже в этой общности, он как немногие остро это ощущает.       Однако именно теперь нужно от неё оторваться. Долго он тихо и мирно существовал под пологом власти Марсы, теперь нужно освежиться, взглянуть прямо, отсечь всё лишнее. И думать, и искать путей к смутно начертанной цели, чтобы можно было после вернуться — чтобы жила дальше Марса, которая позовёт его назад и раскинет навстречу руки.)