Дорога проклятых

      Это были фальты: взяли след девочки или ложный след Маракхай — вышли на квартиру над «Заварным».       — Ах солнце, где ты? Да почему же!..       Лана качнулась с шёпотом на пересохших вдруг губах, взглянула на окно, на густой заслон туч за чёрным квадратом рамы с вырезанным застывшим профилем Фенрира; охолодело, зло, жалко смотрела; её почти до слёз доводило — разрушили всё, прервали, ну не могли они там подождать, пока тут кончат с обедом? Обидно, даже плечи вниз поползли — разрушили, перервали, а так хорошо было — а они там не смогли повременить.       Потом Фенрир повернул голову, и Лис опустил ноги с дивана на пол, и мирно, тихо сложил руки на столе Вийга, чтобы опереться и встать — и всё всколыхнулось, как волной их омыло от первого порыва. Качнулись и поднялись.       И началось движение; не судорожная торопливость, но скольжение. То, чему обучил их Фенрир.       Они — как актëры: разминаются перед началом игры, упражняются в коммуникации; сыграем восприятие, скомандуют актëрам, — а им, эстам в квартире, объявят это подсвеченный заоблачным лучом профиль Фенрира, и взгляд, и два слова.       Настал их миг покоя перед атакой; понесутся по сцене — бег, танец, скольжение; обрыв; затаиться, упасть на пол замертво, пока вдруг не вскинутся вновь все разом; голоса, вой, невнятные шумы, горла гудение — поднимется, нарастëт или смолкнет; а вся суть только, что они — единым организмом, индивидуальность — часть группы, сплочëнность нервов, — должны уловить друг друга и двигаться так, след за след, целым-единым. Никто не оступится, не запутается, откроется каждому каждый, зарвëтся отчаянно докоснуться на прощание, вглядеться напоследок, запомнить хотя бы лица. И вступить в сцену — в рукопашную, к лицу врага лицом.       Миг покоя перед атакой…       Вокруг Алеси помчался стремительный хоровод, в котором скользнул от окна через стол Фенрир, вытянулся, обернулся, вскинул руку и указал, окликнул; она подняла глаза, она видела, как очерчен тусклым свечением неба резкий вскид его головы, натянутые под кожей мышцы.       — Джесе, с ней — бросься на опорную точку, через час чтобы там.       Фенрир этому их научил, укрепляя связи стайные, и он с ними часть хоровода. С ними кровью в цепь спаян; он их, как в веренице через напряжение крепко сцепленных рук, чувствует, каждого ближнего, каждого следующего; подле них он не может с ними не быть — не поддаться общему движению: не вскинуть руки, не вытянуться струной, не приколоть приказом, мелькая, не останавливаясь, с ними кружить по квартире; расходиться, не оборачиваясь в дверях; огибать, не коснувшись плечом встречного, в узком коридоре; подхватывать на лету брошенное и без оглядки разменивать со следующим; они достают из тайников оружие, повязывают пояса, прячут документы, освобождают себе место; всё плавно, ловко, быстро, связно; будто тысячи раз они это делали — тысячи раз готовились к обороне квартиры над «Заварным». Сюда прежде никто не совался. Только сегодня их нашли.       Лана что-то напевает, откликается Вийга — стихи: девушка пела в церковном хоре… Вздыхают захлёбнутым смехом. Фенрир вернулся в кухню, прошёл полный по ней круг — мимо окна, — вслушался:

Дом ждал покой, Пока наш рой покидал соты…

напев нежный. Фенрир уверен:       — На лестницу не успеешь уже, Джесе. В окно давай.       Джесе не было в хороводе. Он, фальт, не мог быть причастен, ему не передавалась та сомкнутость рук, которой руководились они. Он и Алеся вновь остались непричастны, успевали только крутить головами. Разница одна — Джесе знал, отчего они так сработано кружат, механически понимал и не вмешивался, ожидая, как они хоровод заплетут и место ему укажут. Он встал неуверенно:       — Разве? Совсем не успеем? Кажется, могли бы… И удобней, по лестнице…       — Совсем не успеете. Поют.       …Алеся вздохнула испуганно, когда её подхватили и повели из кухни, и смотрела умоляюще кругом: остановите, объясните, помедленней, — что же это!       — Мы бежим, а они остаются держать квартиру. Или отвлекать от нас с тобой, если не удержат…       Она потянула зябко руку, хотела отнять — остановите, пожалуйста, что происходит? Куда же?...       Джесе не слушал, вывел её в коридор, высоко, в темноту, вскинул руку и Алесе поднёс свёрток. Она ткнулась лицом, оттолкнула и, разглядев в глухом свете своё пальто, забрала. Пролетели за их спинами чьи-то шаги, радостные голоса:       — Правильно, одевай её, запахи нет смысла сбивать, итак след взяли!       — Но потом, Джесе, уж постарайся устроить путаницу!       — Зеон-Зеланд — разрубит крылом!       — Голубой ливень клинков!

Пока наш рой покидал соты, Мы шли на убой,

— нежнейший напев. Лана напевает, когда страшно и близко к смерти.       Алеся вертела головой; спешно застёгивала пуговицы под возглашённые строки песен.       Обулись; Джесе глядел на её неловкие узлы на ботинках и сам присел (через него успел Лис высоко перескочить, пока он стоял склонившись, на коленях, в проходе), опустился завязать ей шнурки — вот так не распустятся.       Их вытеснили из коридора вставшие по бокам от двери Лис и Вийга — встали, продолжая говорить. У Лиса рыжие волосы и густые, на всё лицо и шею, россыпи веснушек. Может, ты солнце, Лис, и они на тебя не посмотрят, они сгорят в твоих лучах? — это Лана проносится мимо, а Алесе это всё бросается в глаза и уши, и она знает сейчас, что Лиса она запомнит.       Вийга хранит доброту во всех чертах; всё ещё похож на отца, о котором она неосознанно мечтает. Тоже запомнит.       Слышится прежний щебет Ланы, плавно проносящейся из одной комнаты в другую — танцующий вихрь тысячи птиц.       Неслышные шаги Фенрира, птичий язык, щёлканье и скрип дверец в шкафах... Но что-то расстроилось. Фенрир пошёл медленнее и в конце коридора стал напротив входной двери. Лана зацепилась сапожками. Всë вмиг замерло и затихло. Они остановились, поникли, вслушались.       В неожиданно павшей тишине вслед за Джесе шла Алеся, цепляясь взглядом за всё, ничего не запоминая, чувствуя в руке прохладную ладонь, тянущую её вперёд. Был шорох собственной одежды, звук подошвы по паркету, дыхание, режущая глаз ресница, странный запах чужой незнакомой квартиры и давящее неприятное чувство в груди, будто что-то пустое и оголённое — но не более, это и только; Алеся не рассуждала, не думала, не замечала даже.       Еë подхватили под мышки, приподняли, через маленькое, выбитое в боковой стене окошко опустили на карниз. Ветер ударил холодно в грудь, под ворот пальто; поёжиться хочется — и не больше. Снова прохладная ладонь Джесе сжимала её руку — он стоял на выступе рядом, придержал её и, оглянувшись, соскочил, как с поребрика шагнул с карниза, потянул уверенно за собой, и Алеся, на секунду отстав, оступилась, отрывая пятки, на миг застыла одними носками касаясь края; и вниз, за ним; пальто хлопнуло и обняло плотно, как ткань зонта, столкнувшаяся с ветром, надувается и после обтягивает спицы.       Она чуть-чуть испугаться успела, когда оступилась. Потом сжала губы, зажмурилась, отвернулась от встречного режущего ветра. Слегка лишь кольнуло голову болью, налило тяжестью — это метка, сказали после эсты, разобравшись, вампир всегда следом шёл, держал восприятие... Равновесие потерялось, к земле гнало всем телом: наискось зацепят сначала ноги и разобьётся спиной.       Голова дëрнулась, мокрые волосы хлестнули по открывшейся шее. Джесе в стремительном выпаде её поймал у самой земли. Он на асфальт стал мгновением раньше неё и надёжно подхватил руками под спину, придержал голову. А потом поставил на ноги, дал опомниться и вновь подал ей ладонь, нагревшуюся от быстрой, по-человечески забившейся по жилам крови.       Их поглотили дворы-коридоры среди домов. Дворы вдоль Вознесенского — до смерти потеряться, не выйти.       Она — за ним, с трудом поспевая.       Долго бежали — остановились резко. Перешли вдоль стены дома осторожно, ринулись в обратную сторону по параллельному переулку: Джесе увидел, что выйдут на облаву.       Вновь запетляли — вылетели в тупик.       Джесе отпустил её руку. Под стеной дома высадил узкое подвальное окошко; гвозди, державшие замок на раме, вырвало, щеколда отлетела — Джесе махнул рукой в распахнувшееся окошко:       — Лезь!       Алеся свалилась вниз, на сырой бетонный пол. Рядом с ней спрыгнул Джесе, размеренными, но торопливыми движениями пальцев вгоняя гвозди щеколды обратно в деревянную раму. Закрыть окно всё же не успел.       На улице по мокрому грязному снегу захлюпало — сапоги.       Джесе шарахнулся от окна, присел рядом с Алесей, вжался в стену.       Шаги наверху замедлились. Кто-то остановился рядом с окном. Слышалось частое дыхание, сбившееся, тяжёлое. Кто-то переминался, взбивал слякоть, снежное месиво, не сохраняющее следов.       Джесе притянул Алесю к себе, и через голову на шею ей сполз холод цепочки; тонкая птичья кость с красными точками и чёрными линиями болталась перед глазами; Джесе смотрел на неё молитвенно отчаянным взглядом.       Прошла минута. Маятник подвески замедлился и теперь мелко дрожал.       Над окном шум чьего-то дыхания унялся. Снова шаги:       — Шейлинг?       — Ушли!       Крики не продолжились. Кто-то из двоих наверху наклонился к окну, глянул внутрь подвала.       Алеся прижималась к груди Джесе; у него под рёбрами остановилось сердце.       — Нет никого. Гончая пошла не там…       Шаги удалились.       Джесе сидел, вжавшись спиной в стену, глядел в потолок. Сердце его снова билось — Алеся думала теперь, что ей показалось.       Несколько минут прошло, прежде чем, затаив дыхание, Джесе приподнялся, натянув цепочку подвески, и отклонился, чтобы видеть окно. В полоске света было видно, как метались зрачки голубых глаз, осматривая улицу.       Он снял с них цепочку, небрежно смотал, не глядя сунул в карман и встал в полный рост, держа голову набок из-за низкого потолка. Всё ещё поглядывая в окно, подал руку Алесе. Едва она схватилась за ладонь, Джесе шагнул вглубь тёмноты.