Дорога проклятых

      Фальты прошли по улице под плотной изоляцией облаков; прошли под окнами и свернули, и здесь им нужен ещё поворот, и ещё шагов тридцать; пока они там входят один за другим в кабак, пока они осматриваются, пока укажет на след ищейка, — и пока эсты могут шуметь, носиться, говорить. Но лишь там, внизу, фальты двинулись снова, отворили дверцу на кухню, увидели тёмный коридор выводящий на лестницу, — тут эсты почуяли, смолкли и замерли.       Отряд на лестнице: слышно отдающиеся по стенам шаги, неторопливые, заглушённые шумом в квартире (уходят — в окно, подхватишь девочку — Джесе и Алеся).       Под дверью, прильнув головами к стенам, Вийга и Лис слушают, и замирают, вдруг вдыхают с воздухом общее осознание — все разом; поднимаются глаза в глаза, слишком ясно, что — девять поднимается против четверых — не удержат квартиру; это витало прежде между ними, но сейчас ударило шумом близящихся шагов. Минуту назад ещё думали и надеялись встать в оборону, выкроить мгновения, успеть стереть следы, вынести ценное — и после уйти.       Но девять на четверых идут шагом вверх по лестнице, — и ясно — не удержать; не протянут они так долго, чтобы ухватить с собой что-то, не выстоят столько, чтобы успеть уничтожить один за другим вручную тайники.       Фенрир, слыша, как оглядываются и ждут от него чего-то, объявил это:       — Нет, нам не справиться. Расходиться нужно.       — И всё оставим?       В штабной квартире за три года накопилось довольно: тут много проходит писем, тянутся переписки, тут на сохранении остаются, иногда неделями, — карты, координаты, планы; эсты сюда съезжаются иногда, согласуют работу и что-то оставляют в этих стенах, забывают.       Что-то запечатано в шкафах, за шкафами, под косяками и в дверных панелях. На них иногда жалуются снизу, до полиции жалуются на шум и подозрительное их барахло и гостей — но люди ничего не находят, и людей они не опасаются сильно. Но фальты — не люди. Они, что искать, знают. Они квартиру выпотрошат.       Фенрир сидел в конце коридора, напротив входной двери, дальше ото всех и на виду, — на нём сошлись взгляды всех оставшихся в квартире; так ему решать предоставили.       Глазами повёл, задумчиво, отворачивая взгляд. Всё потускнело, вся ценность этой их квартиры, штаба, лучшего места, которое они выбрали года три назад, — теперь бессмысленным стало от безысходности.       Вон — Лана; мужается; держится; боится; семнадцатилетка, первую молодость не отгуляла, не выплакала. Лис, на месте едва усиживается, прыток, стремителен, дик, как луч; помладше Ланы, но отгулявшийся слишком рано; мало пожил. И Вийга. Он и Фенрир одинаково смотрят на всё это, давно приученные и спокойные, отчаянным безразличием и очерствелостью до негодования доводят молодых.       Но он отвёл взгляд от двери к оклеенной тетрадным жёлтым листом стене, не вынес на них смотреть: эти если останутся — лягут под шагами тех, кто на лестнице. А уйти нельзя; Лана, эта вцепится — не уведёшь; никто не пойдёт, не бросит тайники; тайники не уничтожить вручную, не успеют. Вручную не уничтожить.       — А подпалить есть чем?       Все переглянулись. Лана кивнула.       Подпалить, подпал — какие-то ведьминские травки, которыми промышляет Нелль; это стёртые в порошок листья, стебли и прочее, которые от одной искры разрываются и разносятся огнём — они в кухне, первый шкаф, на правой полке.       Лана сказала и скользнула через входную дверь, пронеслась по площадке, взметнулась едва не перед лицами фальтов и сквозняком влетела в чужую дверь, в чужую квартиру, промчалась птицей по комнатам и — с балкона на балкон — перебралась в квартиру другого подъезда; нисходя на декабрьский, оледенелый проспект в летнем тëмном платье с разлётом вышитых голубей, она прошла и втёрлась в толпу возле отходящего автобуса. Она доберётся до опорки — до комнаты секретной, до их ящика, где будет всех ждать.       Фенрир нашёл: в шкафу — на полке — увидел. Здесь же взял ещё два свёртка: пухлый, мягкий, и второй — упакованный в бумагу цилиндр. Это тоже вещи в розжиге подпала необходимые.       Лис забрал всё-таки что-то ценное, самое необходимое, и теперь с Фенриром из комнаты в комнату сыпал широко, щедро дорожки ведьмачьей горючей травы.       Ну — они выбрались через окно: Вийга и Лис. На крыше спустили из голубятни всех почтовых ворон и разошлись. Вийга спустился на землю и уходил лабиринтом проходных дворов. Лис пронёсся верхами, от крыши к крыше по проложенному на случай пути, по натянутым мостам. Оба доберутся до опорки — встретят там Лану, станут ждать остальных.       Фенрир чужие шаги у двери слышал из глубины комнат.       Шёл медленно, редким шагом, разворачивал обёрнутый в бумагу цилиндр: бутылка с тугой пробкой в широком горлышке, под мутным тусклым стеклом чёрный рыхлый клубок толстой проволоки — на неё соберётся позже подпал. Пока устанавливал её в комнате, менял пробку из мутного стекла на пробку тонкую, деревянную (всё это быстро делалось), ещё сомневался.       Думал: вот он шёл медленно, редким шагом… Так же, как подбирался к окну, когда объявил об идущей к ним полторашке; так, как пошёл, когда решил остановить хоровод.       Они останавливаться начали раньше, чем заслышали отчётливо шаги в нижнем этаже; прежде всего — что-то расстроилось; Лана зацепилась сапожками. Прежде всего — оборвал их он, его не к месту нечастый, заторможенный шаг.       Оборвутся, затаятся, припадут к земле замертво. Потому что если дёрнется кто-то, если оступится, все за ним запетляют, разобьются, рухнут; боятся развалить этюд, не заметить чужого впечатления, самого тонкого, не поддержать чужого движения, последуют; восприятие — не игра; живут они, стая; каждый в группе, каждый присутствует и звучит. К Фенриру прислушиваются особо; в нём видится им что-то весомее их самих — шлейф это самовластия Марсы так протянулся или чуют в нём большие знания и навыки, но будут прислушиваться, чуять, чувствовать.       Стая смыкает однажды разрозненных в цепь — её не рвёт расстояние.       Отвязаться надо, выбыть звеном, чтобы ни он ни влиял, ни его не тянули, потому что он кидается сейчас — ступает сам не зная во что; других незачем коробить; свою одну кровь портить.       Он стал вновь в конце коридора, спиной к стене, лицом к входной двери, за которой шумят, поскрёбываются уже, хотят выворотить замки. Не сильно торопятся; квартира сейчас, думают, глухой угол: по низам, по улицам, уже пускаются облавы, замыкают периметр — кажется, теперь никто не ускользнёт.       Выламывать начнут: обшивку двери — срежут, по дереву — собьют; заскрежещут по металлу — дойдут до замка; этого всего минуты на две забавы.       Фенрир раскидывает быстро. От стаи отвязаться — операция нехитрая, дуростно-простая. С тяжестью переживают лишь последствия.       Нож у него закреплён на ремне, пропущенном под грудь, скрытом под рубашкой у расстёгнутого ворота; маленький нож, обоюдоострый, незаметный. Им рассекает неглубоко запястья, моет рукоять в крови, остриём перед собой в пол вгоняет коротким замахом. Вторым ножом — такой же стилет — срезал прядь у затылка, скрутил в узел на навершии и выправил из уха кольцо (обручальное; оно у него вдето в хрящ, лежит плотно в раковине, подогнано под неё). В него пропустил свободный конец волоса, ещё узел…       В замке ковыряют на той стороне, срывают наконец — замок поддался, а дверь не открылась. Поскрежетали, выворотили весь блок механизма, — задвижка не вышла. Засуетились и зашуршали — взрывчатку закладывают.       Фенрир поглядывал исподлобья, на самом прострельном месте сидел ни разу не дёрнувшись, будто не слышал, как обвисла на петлях дверь, как досбивали снаружи крепкие петли и свалили плиту, влезая в пустой дымящийся проём.       Держась за привязанное кольцо, он обводил нож по полу красной текучей линией. (Дрогнули стены от тяжести свалившейся внутрь входной двери). Расставил точки внутри — кровавые отпечатки, — и тут же, едва успев, припал от врывшейся в стену над головой пули, на коленях стоя в сторону потянулся телом, ниже, почти подбородком по полу. Между лицом и рассыпанным пепельными дорожками подпалом, чувствуя дохнувший близко жар на веках, сверкнул огоньком зажигалки. Искра сорвалась, пала, затлела на сухом перемоле ведьмачьих травок, а он успел — от второго выстрела перекатился спиной, выпрямляясь, и гибко, выпадом, в комнату, за угол, боком к стенке, нырнул под вынутый из второго свёртка обрез тканого ведьмами полотна — звали это попоной.       Затлевшая искра перебежала в миг по всем комнатам, раздалась краснозвёздчато, прогрела пепельную россыпь трав. Кто-то успел забежать в коридор, тяжело и нехотя рванулся кто-то следом, резануло по фантастически пухнущей тишине: «Zurueck!»       Дымная мрачная лавина взметнулась клубами и затопила беззвучным туманом.