Дорога проклятых

      Они рванулись наверх, на последнюю лестничную клетку, но замялись на пороге.       Дымок объел, изголил, расчистил квартиру до панельного каркаса и испарился. Потянулся ветерок в ослепшие окна (их подчистую обглодал дымок, вынул рамы; он же и стёкла сточил в прозрачный песок, на полу осевший мелкими твёрдыми каплями, бросающими тусклые радужные лучи). Ветер влетел свободно, продувал насквозь.       Но каким-то фантомным отпечатком сохранилось то, что было здесь несколько минут назад. Шейда на пороге стояла, как все, ещё не решалась, осматривалась и сказать могла, кажется, с точностью абсолютной: здесь столешница была, здесь стол; здесь диван стоял как-то странно, не как ставят обычно в комнатах, не у стены, а посередине, кухню надвое деля; на столе книгу освещало от окна, шевелило дуновением пронизанные лучами страницы, заложенные карандашом; а шкаф был в углу, и даже сейчас ветер там притормаживает, сворачивает.       Все задержались — в недоумение, в ощущение фантома. Но развеялись образы; если бы спросили после, отчего заминка была, сказал бы каждый: мерещился лёгкий туманец, остаток дымка; ждали, хотели убедиться.       Шейда начала подгонять остальных; сама ступила за порог первой; заметила, что чуть вниз шагнула: на лестничной клетке положенная на пол плитка делала в пару сантиметров перепад; второй шаг попал на железный выщербленный лист — всё, что от выбитой внутрь двери осталось.       Она вошла первая, первая заглянула, отклоняясь корпусом, в комнату: врезалась в фантомы; оклеенные прежде желтыми листами стены, сейчас оголённые, показались жёлты (это на миг низкое солнце проглянуло, кинуло краски и растаяло).       За Шейдой пошли, за ней двинулись следом, и она ощутила целостность: себя с ними, — ощутила важность участия; опьяняющее вдохновение мечты о Петербурге к ней вернулось.       Ей прежде всех хотелось найти, первой заметить что-то; в конце коридора был круг паркета с торчащим ножом, но уже все его увидели, он был не нов, и Шейда ушла в голый проём в какую-то прежнюю комнату, пропуская по коридору других. В комнате ничего не нашлось: голо и пусто, заброшено, только стеклянные застывшие пузырьки на полу под окном прохрустели, ломаясь под подошвами берцев. Так и во всей квартире, в каждом углу, ничего не осталось, — думала она, и больше не спешила и не искала ничего, выступила обратно в коридор, прислонилась к стене.       Заметила, что все тоже спокойней стали, слетело с лиц сосредоточение.       У куска паркета с воткнутым ножом остановились двое, рассматривали.       — Руны?       — Не похоже, у них знаки другие, эти на акахато походят. Растеклась кровь, ну всё… А вот круг — вот это начертано.       — Солнце, что ли? Символ?       — Или луна полная?       — Тогда бы дуга была. Вот тут или тут, дуга месяца внутри круга, концы на середине, а здесь прогиб… Ну, понятно вобщем. Я видел, они такие рисуют.       — Так это на оберегах… А кольцо тут зачем?       Ган, заглянув мельком в последнюю комнату, стал лицом в коридор, приглядывался, склонив сине-выбритую голову. Герц — мэри из Шейлинговского отряда, напротив присел, низко пригнувшись, — Шейда только его спину видела.       Гера выступила из другой комнаты: хмурая, строгая, одна, наверное, осталась собранная.       — Не так что-то?       У Шейды настроение было приятное, развлекал слышимый разговор — она на Геру оглянулась почти с улыбкой: к подчинённым ближе хотелось быть.       Гера в ответ не потеплела.       — Живым чем-то тянет...       — Так разогрелись ребята просто, разгорячились — температура скакнула.       — Нет, это ещё горячее. И температура ровная, не наша, не скачет.       — Люди где-нибудь, соседи за стенкой.       Шейда хотела отвернуться: не рада уже была, что спросила, настроение портилось, — Гера упрямо, взгляд опустив, стояла:       — Нет. Здесь. Квартира окнами на две стороны, этаж перекрывает, тут нет настолько близкой квартиры, чтобы так человека чувствовать. И сквозняк кровью пахнет.       — Так вон, на полу.       — Нет, свежей пахнет, горячей.       — Кажется тебе, ни духа.       — Там, в комнате, у окна, слышно немного. Слабо тянет, по сквозняку.       — Брось. Никого нет, квартиру эсты оставили.       Гера глянула и вновь глаза опустила, по выправке, по форме, руки за спину заложив, пригнула голову, и её лицо так, наискось, злым казалось.       — Был кто-то. В него Гнат стрелял, пока из дымка твоего отрядного, которому до плеча объело, выводил; у Гната и пальцы опалило: руку вскинул, пока стрелял.       Шейда слушала, внимательней слово за словом, вникла, и спокойствие, её одолевшее, сошло, в какое-то растерянное оцепенение кинуло. Сказать бы, с одной стороны, ещё раз, что Гера ошиблась, отмахнуться, потому что в воздухе ни звука, ни запаха, ничего не промелькнуло и не выдало засады; тебе, Гера, кажется; пищи не принимала давно, вот и заостряется, где не нужно, нюх на кровь, вот и человека с собакой путаешь. А с другой стороны уже прошибает мелкими мурашками по спине, затем холодком на лопатках, и резко собственный ток крови замедляется и пульс снижается к нескольким ударам — инстинктивно, чтобы звук биения сердца, температура тела охотника не выдала.       Гере она ничего и не ответила, но отслонилась от стенки, обернулась в конец коридора: там Герц Гану толковал о солярных символах и значенье их у эстов. Остальные все где-то ходили: пара-тройка в комнатах, другие даже не вошли, с лестницы заглядывали, переговаривались.       — Все комнаты осмотрели?       Отрядные отозвались вяло, не отрываясь от дел, но с полной уверенностью. Шейда поводила остывшими плечами (так, наверно, у вспотевшего от волнения человека мигом плечи и спина замерзают), почувствовала, как от скачущего в теле напряжения вот-вот живчик на веке задёргается; ошиблась Гера, ей кажется; всё проверили, чисто, Шейда сама видела, что они всё осмотрели, — Гера ошиблась, значит, облака пальцем порвала — бестолку тревогу подняла. Нет никого, и быть не может в квартире; а осадок остался — его сбивая, Шейда к Герцу и Гану, двоим у паркета, прислушалась.       — …Есть ещё круг, когда в него крест вписан. Это они так религию с культом совмещают: круг — луна, ну и крест.       — Нет, бред. Ты от кого это хоть слышал?       — Давид-Неель рассказывал…       — Забудь, у них крест — четыре фазы луны, язычники всё таки.       — Да ну прям язычники, чего тогда с каждого второго тела крест снимаем?       — Это я расскажу…       Развлекательный разговор.       Шейда почти успокоилась, когда вдруг он кинулся из дверного проёма.       Никто сразу и не заметил — так тихо было сделано, без лишнего. Всё произошло так быстро, что, казалось, этого не было, это нереально. Но эст вдруг оказался на пороге, за спиной Гана, вроде бы сгрёб за запястье и воротник — дёрнул и нагнул, крутанул на месте; широкая спина Гана мелькнула блекло-синей курткой, и он во всю высоту роста протянулся, раскинув ноги. Все вскинулись, за суетой не разобрали, слышали, как вскрикнул подскочивший Герц и как где-то навзничь упал, вздыхая.       Два раза хрустнули на полу капли стекла, и бесшумно, рукой уперевшись, он перекинул лёгкое тело в проём окна.       Шейда первая очнулась: сначала первая повела, первая забылась, первая, выслушав Геру, вскинулась, — и за ним тоже первая бросилась к окну, вскочила на подоконник ногами, успела увидеть его внизу, как соскользнул он с водосточной трубы на землю и сразу, понёсся, короткой дугой разбега гася инерцию прыжка, — под арку, вон из внутреннего двора.       Следом за ним, не упуская из виду, она соскочила с четвёртого этажа, руки раскинув, приземлилась на ноги, подгибая колени и пропуская силу удара выше, чтобы на ней же выпрямиться и с места, не притормозив, стартовать.       Гончая, ей положено.       С места положено брать разгон.       Хороша в коротких дистанциях.       Спина его впереди, а она первенство берёт в коротких забегах.       Он по прямой пошёл, надеялся оторваться.       Собака тоже, когда машиной давишь, мчится по прямой, по дороге, не догадывается свернуть, пока ещё есть силы оторваться и взять фору для поворота.       Приятно сила разливается, мышцы звенят в напряжении.       Она и не дышит почти.       Вложиться в короткий забег без дыхания можно, что в лёгких было, того хватит.       Он ближе. Видно: рубашка, складки на спине надувает ветром; хвост по лопаткам хлещет — собаки волосы растят, завязывают в хвосты. Сумку рукой придерживает, чтобы не болталась, по бокам не била — это ему мешает. Он утомится быстрее.       Себя услышала: два сердца удара, руки работают и локтями, курткой, ткань о ткань, шуршат; ветром встречным леденит.       Идеальную скорость взяла.       Гнала, метр за метром расстояния отхватывала, сокращала по шагам. И на конце улицы, у угла, будет вот что: на него налетит, сгибом локтя, сзади, по шее, толкнëт и обхватит, и вместе с ним свалится и к асфальту всем весом и силой придавит.       Она технически идеально захват выполняет — но толку-то! Что в том, что выполняет, — отработала бы, сделала бы! За два шага ему в спину дышала, на углу дома, вдоль которого они по дороге мчались, видела, как он обернулся, как глаз скосился — близко так, что даже цвет различим, блеск зрачка, — но нет!       Полупрыжком, выпадом лёгким, широким, что самым носком коснулся блестящего рельса — он увернулся.       Шейда успела руку выбросить, сама легла в крутой разворот, весь разбег успела перенести и баланс выдержала. Ухватила бы и прижала бы, непременно.       Ей кожу на кисти сняло ударом о габаритные фонари, а он нырнул перед самой кабиной.       «Отчаянный прыжок собачьего аллюра», — посмеялись после.       Шейда не выправилась и поскользнулась на неудавшемся развороте, упала, поднялась тут же. За спиной, чуть лопатками не коснувшись, пропустила идущий трамвай, и сразу же, как проехал, вновь в бег перешла, пересекая рельсы, дорогу, улицу, проспект.       Короткий бросок кончился — пошла в долгую.       Он бежал впереди на хорошей дистанции, легче и ровнее прежнего, сумку за спину так откинув, чтоб руки освободить, чтоб не хлестала сильно.       Шейде силы подтачивало забегом.       Печень чувствовалась.       Мышцы подобрало: тянуло низ живота; над коленом, в бедренных мышцах, кровь стыла и тяжело перекатывалась. Ободранную руку холодило, пальцы выбило — она шевелить ими боялась, только тяжесть чувствовала.       И бег стал тяжёл и скучен.       Долгие забеги она не любила.       И — уставая — на три шага вдох, на один — резкий выдох.       Концентрироваться, считать, не терять из виду эста. У него брюки широкие, навыпуск, по голенищам сапог хлопают, ниже пятки захлёстывают — и он не споткнулся ни разу, ему легко!       Вот так она и загонит его: на злости, глядя на переливающиеся складками брюки, на трёх шагах — долгий вдох — и резкий выдох.       И цепляет людей, рвётся сквозь толпы, никого не видит и не замечает, только там впереди его — быстро исчезающую за смыкающимися людьми спину, тускло-голубую рубашку, мнущуюся на лопатках, и по лопаткам хлещущие волосы.       В метро сбегает?       Что ж, и она в метро, по пятам, вниз сорвалась через две ступеньки, врезалась в поток выходящего воздуха, пробилась в двери, почти с ним одновременно на той стороне оказалась: он махнул через турникет, вскочив на корпус, соскочил с той стороны; она — через ограждение, рядом со стаканом охраны.       Вместе, друг за другом, чувствуя отдающиеся грохотом шаги — бегом по эскалатору, оба с досадой посматривают на поставленные между линиями лампы: если б не лампы, оба скатились бы вниз. Он снова оглядывался на неё; она замечала косящий на неё глаз.       Последние когти дорывали.       Врезались в поток.       Он просочился наискось. Шейда прорвалась, пробилась, запоздало высвободилась — его спина, его рубашка, липшая между лопаток к телу, голубым мелькнула в дверях вагона. И съехались створки вагона, и сомкнулись с ними чёрные створки станции.       Она в них врезалась по инерции. Всем весом в них влетела, руками ударила, вдавила, налегла.       За ними уехал поезд.       И Шейда уехала — далеко её унесло отсюда под яростный скрип зубов, под простреливающий ободранную руку холод и гул в суставах, под нестерпимую боль в лёгких, в рёбрах, защемивших нерв.       Она стояла в вагоне, голову откинув и голым затылком стенки касаясь. Голова покачивалась безвольно, глаза сохли без слёз — вот тут всё и дорушилось, в этом чёрном шумном тоннеле; она зубы стискивала: запасайся терпением, Шейда, ты проигралась, ты оступилась, но ещё покажешь…       Больше никогда она не побежит — так казалось, пока она стояла, пока ноги ныли после долгой погони.       Но пошла, и поднялась, на улицу вышла и широким шагом пустилась к дому, к «Заварному». Её эст крюком повёл по городу — умчался за две станции.