Дорога проклятых

      Искрами пробежалась, нагрелась над россыпью, погорячела струя воздуха, и хребет весь проснулся, заворочался. Но кто-то нарушил тишину, разметал порошок ботинками — и первый клуб туманца, как из китового дыхла, поднялся в конце коридора. Шаги наметали обратно.       Zurueck! кто-то крикнул, спасаясь из-под выросших рёберным каркасом, резанувших по стенам столбов белого дыма. Они прошили тонкими струями всё от пола до потолка, подкидывая и разнося нераспустившиеся крупицы травяного перемола — крупицы зависали на миг, сыпались фейрверками и, испуская беззвучно мелкие искры, опадали, лепились к полу и стенам и расцветали белыми стремительными вихрями, пышными лепестками.       Ды́мок полз от стен, сочился выше и гуще, и лёг на подушки дивана, на стулья, вскарабкался по спинкам и потёк на стол, на столешницу, окутал шкафы, облетел лампы. Не было щели, чтобы не сунулся. Всё пространство покрыл. Облизал оставленные тарелки, нырнул в стакан, разворошил одежду, в каждый забытый ботинок наступил, оттопырил карманы, просочился в рукава висящих, как под снегом, пальто; все следы обнюхал.       Облазив комнаты от края до края, во все углы сунувшись, он в квартире один оказался — полноправным феодалом владений. И заворочался, и возмутился, шальной, понёсся по комнатам, ринулся потоком по белоснежным равнинам, помчал едкие, острые частицы: ему не нужны были следы в этом доме, ему ничего в этом доме не нужно было. Как море точит за века камень — бесшумно, неустанно со всех сторон оглаживает, скругляет ласками солёных вод; как песочный пустынный ветер — с рёвом сечёт, безжалостно, дико, сдирает и режет; так белый дымок, без звука и дуновения, равномерным усилием неустанно поглощал, снимал слой за слоем, гладко обтачивал и пожирал жаром летящую пыль. Ничто не подняло оборону, не встало ему на пути; жалкие доски, ткани, стёкла; оборваны бумажные листы, наклеенные вместо обоев, обращены в ничто сложенные стопкой тарелки…       Лишь трижды наткнулся он на преграду достаточно сильную — преграду живого тепла нашёл в разлившейся по полу крови, в крови, застывшей в стекле, и во вплетённом в попону вымоченном волосе. Лишь от них он отступил, откатился бессильно, в бешеной злобе ожесточённей бросился крушить: ударил в камень, в металл, проел до основания плиты.       Напитанный, пресыщенный пеплом, стеснённый толстыми стенами, он загустел, тëк зримыми потоками, сбивался комками, но в неутолимом голоде понёс за порог свои клубы: сначала одинокие, потом навалил хлопьями — так с опаской ощупывал лестничную клетку, но ещё искал, чем пропитаться внутри изведанных уже пределах, вырезал последние из стен песчинки. Тогда и нашëл бутылку и провалил крышку.       В беззвучном белом тумане щёлкнуло отчётливо, и этим щелчком открылась ловушка.       В бутылку дымок устремился, и лился безмерно, и изошëл без остатка. В плену мутного, поеденного местами, но толстого стекла он свернулся жгутами, застыл пульсирующими, толстыми и оттого словно влажными белыми сгустками, и внутри на просвет чернелась ость скрученной проволоки.       Фенрир скинул тогда попону, выбрался в остывающий воздух и заткнул бутылку стеклянной пробкой. На пальцы дохнул вырвавшийся из горла последний клуб туманца, вяло закрутился, сточил ровно обожжëнный ноготь на пальце и развеялся.       Бутылку — высотой в ладонь был кувшин с вихрем внутри — Фенрир обернул несколько раз попоной и спрятал в сумку.       Он оглянулся к выходу в коридор. Всё на месте было: остров паркета, умытый растёкшейся кровью, выстоял — истерзанный со всех сторон единственный сохранился от прежней отделки квартиры. Там же остался нож: выполненный под руку Фенрира, его живой отпечаток хранящий в металле; осталось кольцо.       Фенрир сел у стены, в комнате, под окном, чтоб разгулявшимся сквозняком сносило на сторону все запахи; перевязал руку; скоро нужно бежать и подхватить, не задержавшись, нож и кольцо. У квартиры окна на две стороны; близ тех, что во двор, — водосток.       А фальты рванулись наверх.