Дорога проклятых

      Всю дорогу в поезде Алеся спала. Проснувшись, приходила долго в себя, туго, словно по слогам, вспомнила, как они с Джесе вылезали из тёмного подвала; как все перемазанные и мокрые шли по улицам к дому, к опорке, но отчего-то её не ввели в квартиру; они стояли с Джесе во дворе, она видела промчавшегося мимо них Вийгу с лёгкой улыбкой, искаженное испугом лицо Джесе; два выстрела; потом слетела откуда-то Лана, уже не в платье, а в простёганной куртке и широких тёплых штанах, подвязанных на щиколотках над сапожками. Она перехватила Алесю у Джесе, потянула за собой. (Они накрепко слова Фенрира запомнили — Алесю повезли к Нелль). Дорога из памяти стёрлась. Алеся помнила только, как они вдвоём пронеслись по платформе к последнему вагону. Всё снова, как в тумане, и снова одним сухим фактом.       Зато теперь она сошла с дороги в глубокий снег и брела за Ланой, которая знала и среди деревьев угадывала тропу.       Они долго шли сквозь лес, почти молча (Алесе уже непривычно было, что Лана молчит), выбрались к посёлку: два ряда заброшенных домов ушли им за спины и скрылись за густой стеной леса.       Снег был глубок, приходилось петлять в густом подлеске; то и дело перерезал путь ельник — в нём продирались насилу, до полного изнеможения. Алеся думала: сейчас зацепится за следующий ряд веток, и повиснет в нём, и будет колыхаться на ветру.       Лана остановилась, указала что-то на стволе дерева выше своей головы: там вырезанный в коре крест был.       — Нелька свой круг пометила… Придём скоро.       Ненадолго это ободрило. Вновь дрались сквозь ельник и тонули в снегу в полосах сосняка.       Шли вечность, Алесе казалось. Но лес оборвался. Вышли — продрались — на голую, деревьями, как стеной, обнесённую поляну. Посреди — на четырёх толстых столбах высоко стоял сруб.       Лана по снегу ступала, проваливалась по колено, шла первая и Алесе тропу пробивала, клонилась вперёд от усталости, бодрилась:       — Вот тебе и погребец на курных ногах, вон тебе и страж пограничных миров. (Она вдруг остановилась и свистнула пронзительно в пальцы.) Эй! Иди, иди, ключ принесёшь мне?       Огромный белый волкособ поднялся у крыльца и Лане, встав, лапы на плечи вскинул. Она отворачивала лицо от раздувающихся ноздрей, запах пробующих, и волкособ, когда узнал её, завертелся, снег раскидывая, и Лана хлопала, тоже на месте скакала (но, скорее, от мороза), вновь попросила ключ. Кобель ушёл, у крыльца влез под дом и назад вынес в зубах связку.       Лана по обледеневшей лестнице Алесю втащила, вперёд себя пропустила в низкую дверь.       Долго они окоченевшими пальцами расшнуровывали сапоги, стягивали куртки, штаны, носки — всё сырое и холодное, — переодевались и отогревались: сидели на полу на соломенном настиле, жались к горяченной, натопленной до их прихода огромной печи, дышали на почти обмороженные коленки.       Лана согрелась быстрее, вскочила. Алеся пока осматривалась (ну надо же, изба: комната на треть — печь, притолоки — вместо кроватей, по стенам и потолку — охапки сушёных трав, по углам — полки, полные склянками, банками, бутылками, коробками). Лана собрала ужин.       За окнами стемнело, в трубе гулял, выл ветер. Они лежали на печи, болтали — они обе, оказалось, в недостатке разговоров жили. Окончательно понравились друг другу; манеры сменились: Алеся говорила больше, Лана не стрекотала…       Лежавший на улице под дверью кобель вдруг поднялся и, клацая когтями по деревянным ступеням, спустился с крыльца. Лана нахмурилась, соскочила на пол, прокралась к окошку. Вгляделась в темноту за запотевшими стёклышками и подскочила от внезапного громкого лая. Но лай этот оборвался скоро — и Лана, успокоенная, вернулась.       — Кто там?       — А, это... Это Нелль... Дождались и ведьму.       На ступенях шаги. В дверь влетела белоснежная четвёрка огромных собак, за ними — она, повесив в углу колчан стрел и лук, скинула шубу, размотала шарф и сапоги поставила сохнуть у печи, сама вошла под тускло горящую лампу.       — Всё подъели?       — В сковородке осталось.       Лана спустилась, с Нелль рядом стала.       Нелль в два раза старше её была, с ней многим похожа, но строгость, стать, сдержанность — это отпечатком жизнь оставила. У обеих светлые лица, прямые брови, тонкие губы, обе сияют золотыми переливами волос: у Ланы волосы слегка золотисты, у Нелль — отливают насыщенно, тяжёлые, коса плетёная толщиной в руку ниже пояса падает; и глаза ярче — хвойная тёмная зелень.       Они ходили, шептались, а Алеся краем глаза рассматривая еë, то раскладывающую на столе причудливые вещи, взятые с полок, то ходящую от полки к полки и от кладовой до кладовой. Вскоре Алеся уснула, вновь путаясь и забываясь.       Лана ещё не ложилась спать, слишком уставшая; сидела на полу, в углу, у печи, где сейчас лежали собаки, и гладила тёплые морды, чесала уши, перебирала густую длинную шерсть. Нелль у стола, отрывисто приговаривая что-то под нос, перебирала под свечой в пучках тонкие травинки, по одной в ступку скидывала. Спросила, не повернувшись:       — Обошлось всë сегодня?       — Обошлось. Джесе увëл девочку через окно.       — Прыгали?       — Куда ещë деться. За ними хвост повис, Джесе завернул в тупик; у него птичья кость была, которую ты заговорила прятать, — хвост сбросили. До опорки дошли, там на них снова вышли. Тогда уже Вийга перебил на себя и увёл…       — Спать ложись.       Лана оставила собак и забралась под потолок на нары, улеглась на живот, локти свесив.       — Правильно сделали, что поехали поездом.       — Кроме поезда ничего и не вышло бы. Они же когда облаву устраивают, то сразу поднимают все «артерии», отслеживают эфир. Если бы Джесе кник-пункт потянул, сразу же и вычислили бы. К тому же: Алеся. Пришлось бы всë объяснять, а мы, известно, рассказчики плохие; Джесе, конечно, растолковал бы... А так обошлось.       Нелль медленно кивнула: верить хотелось, что хорошо; предчувствия не уходили. Лана помолчала, поëрзала и спросила тихо, будто не надеясь на продолжение разговора:       — Что с Алесей?       — Вампир пометил, с кем-то связь.       — Да не, это знаю… Фенрир сказал, ты метку снимешь.       — Перебить ненадолго смогу.       — Это на сколько? А если не перебьёшь? Найдут нас? А если Варлаал Илир — сам! — за это возьмётся?       Нелль переминала в пальцах высушенные травы, обрывала и раскладывала соцветия: пестичные в один коробок, тычиночные в другой, и молчала. Лана перевернулась на спину, закинула руки под голову — ей и не очень нужен был ответ, самой хотелось поговорить:       — Если Варлаал озаботится поиском лично, то найдëт нас, дай полчаса — свиснет по всему миру, отыщет и хоть из утробы, хоть из могилы достанет, — но он не выходит в мир — почему? А фальты — скоро до нас доберутся? Нелль… Нелль! Скоро?       Нелль кольнула взглядом — ты надоедаешь, Лана, — и взяла с полки и бросила на стол: кость, правильная треугольная пирамидка, выпала и стала твёрдо на отполированную добела грань.       — Всё будет впорядке.       И она не глядя убрала кость обратно на полку в углу и села обратно разбирать соцветия. Лана с сомнением, с долей презрения к языческому блеску кости, хранящейся рядом с тёмной иконкой и курениями на полке в восточном углу, под которым зарыт петух, — посмотрела и не успокоилась:       — Но сама ты что думаешь? Что делать будем? Найдут они нас? Чего им надо от нас?       — Я не хочу думать.       — Конечно, лучше верить кости…       — Конечно, лучше жить, когда тебя от всего берегут, и спасают, и в тепле можно рассуждать. Думать — дерзость. Не дай Бог, однажды тебе это случится понять и узнать… Нет, всё, уймись. Два дня на ногах, тебе отдыхать надо.       — Ладно, вопрос последний!       Лана перевернулась обратно на живот. Нелль подошла, облокотилась; мигающее пламя стоящей на столе свечи отбрасывало яркие тени.       — Знаешь, ведь он (Лана указала на кобеля) лает только на вампиров, он чует…       — Не начинай!..       — …Неужели, Нелька? С кем? Вот мать довольна будет. Да ладно, ну правда, ну скажи. Нелль! Ну ведь точно кто-то есть. Кто? Ника? Да? Скажи! Он, да? Я же права, что? он?.. Нелль, я ведь жду!..       Нелль устало опустила веки, и когда Лана утихла, вернулась к своим травам. Ещё несколько минут Лана пытала взглядом еë прямую спину, но, не проняв и малость, отвернулась и уснула.       Нелль бросила травы; бросила на сон глядя кость — и села в уголке, поймала огонёк свечи и долго смотрела на него; выпала снова на кости белая грань — и вроде порядок должен быть, но всё равно неспокойно как-то; вернулась к столу, написала, как вчера, в Логовую Нору и клочёк завязала нитью и вышла.       Мороз цеплял по коже, но ей ничего не делал — она сбежала по лестнице на снег. За ней слетел по ступеням кобель. Ему за ошейник она заложила послание, и на ремень повесила пересылку: отправляла целебных трав. Потом отступила, ладонями земли коснулась и потянула из снега воду — та поднялась на волкособом и схлынула, оставив пустую, быстро одевающуюся настом проталину.       Нелль вернулась в дом. Тихие шаги по доскам — остановилась рядом со спящей девочкой. Не достать, неудобно вровень глядеть. Она мыском ноги качнула, ступила как на ступень в пустоту и зависла над полом. Осторожно огрубевшими в холоде и работе пальцами убрала с лица Алеси растрепавшиеся волосы, открыла шею. На ней ножом ведьмачьим вырезала, не оторвав руки, на коже узоры, и лишь отняла, как исчезли порезы, остался только рисунок-символ.       Нелль спустилась с невидимой ступени, и вдруг осела на пол, уронила голову: жалко, убито… Знобь сошла, она встала и стояла, внимая открывшейся пустоте, и в застывших глазах отплясывало отражение тлеющего кончика фитиля — свечу задуло.       Лана уже не спала; лежала, прикусив сжатое в руках одеяло; зубами удержала крик. И лишь отчаянно спросила, не шёпотом, а срывом:       — Чуешь? Вийгу убили.