Дорога проклятых

      В Лог стая пришла в конце сентября 1989 года, а всего три месяца до этого её ещë не существовало.       В середине июля того года разошлась письмами и слухами весть, проникла в соты — подполья, где по пять-шесть оборотни жили, не привлекая внимания. Им предлагали объединение.       В начале августа в переписках начались прения: какую-то мелкую суку, которая только что не пойми откуда явилась, принимать не хотели — не то что власть давать над собой. Чужда была сама идея: и так сотами держались неплохо; перемены пугали, навлекали беды; выступали особенно против Рубец и Палëный.       Всë пришло в беспокойство: лето на исходе, скоро солнце убудет — пойдут фальты, нагрянут ловчие сезоны.       Сука казалась умна, все колебались.       Тут ей явилась поддержка. В начале августа из Северного поселения прислан был Ном: посмотреть, что творится, что за Марса. После личного с ней разговора изложил всë в письме к отцу.       Отец Нома, старик Йос, держал во власти Северный мирняк в полсотни душ. Слово его весило довольно, чтобы, как объявилась эта сука, начали писать к нему за советом. Он послал Нома, младшего сына, и, получив сведения, ответил на все к нему послания: слушайте. И заверился за Марсу, и советовал откликнуться и ехать из сот, кто может, хоть по одному, но для своего же блага предстать на собрании, лично видеть и говорить.       И состоялся съезд, и он сам тоже не пожалел себя для долгого пути — прибыл.       Марса оказалась действительно острозуба и очень пряма. Вокруг неё слышался запах судьбы, и один этот запах уже заставлял к ней тянуться — к ней лететь, даже если крыльями на огонь. Уже тогда стояла на ней метка смерти.       Было место фатализму. Изначально на съезд прибыли все лишь присмотреться и подумать, не делая выбора. А в итоге всë было решено: поставлен союз на крови, и состоялась стая.       Посмеивался отец Нома — он к Марсе проникся отеческим чувством и каким-то невиданным уважением, а с сыном шутил:       — Вот я заверил: на каждый год свой одного беру — и ведь стало!       Ему тогда было семьдесят восемь лет, и в на съезде показалось семьдесят восемь эстов, вошедших в союз.       Осенью были посылки к Марсе. Чекмень ей подарили уральские стаи, чупу передали степняки — привëз Ялай. Марса носила: хорошая одежда, тёплая. Подарки эти были знак того, что стаю признали остальные, но не стояло за подарками ничего большего, они на откуп были похожи.

_________

      Ном спустился за ней, не обгоняя.       — Мне нужно с тобой поговорить, — шепнула Марса на лестнице. Зазвучало отчаяние.       Первый раз она сказала: «Я хочу поговорить» — так, будто просила на это разрешения. Все поняли, что это значит. Не понял Ника — теперь буйствовал: слышался его вопрошающий голос, и Марса, диковато блуждая глазами, ушла дальше, где тише.       Нома пугало это. Тот кивок Рейму, Марсой сделанный, означал, что она действительно слагает с себя все дела… Здесь пока все хотят быть ей верны, но меняется что-то в самой Марсе — перемена эта несёт беду.       Остановились в коридоре. Ном был сбит с толку, гнул голову к груди, в бороде пряча рот, и под густыми бровями скрывая глаза. Марса напротив стояла хрупкая, такая напряжëнная, будто может надломиться. Смотрела в сторону; дичился, терялся взгляд.       — Ном. Отец у тебя был.       Ном качал головой, в бороду пробормотал:       — Старик.       — Ведь он рунопевец? Мудрый старик.       — Да, знает руны…       — И он эст…       — Это так.       Ном цепенел: неуверенность в голосе Марсы — что-то небывалое, и хрупкость эта, будто умрëт сейчас. Страшно, будто рядом с мига на миг обрушится утëс. Но Марса посмотрела прямо: в пепелищном зрачке последняя искра твёрдой воли:       — Я хочу его видеть и говорить с ним. Ты отправляешься завтра?       — Да. Отец… Йос Ларионый достаточно здоров, чтобы выдержать переезд, но ехать придётся медленнее.       — Вернись до полнолуния. Мне нужно успеть поговорить с ним.       …Она взвыла тогда при Нике: «Стыдно!» — Чего стыдно? Она не от страха умирает, не боится жить, хочет жить. Её не отчаяние влечёт. Отчаяние влечёт других — а она? Отчего пути в смерти ищет? Отчего её в смерть потянуло? Молодая — умирает, сил полна, свежа, но жизнь — не к чему, не к душе, не мило. Отчего?..       — Скажи отцу, что я спрошу о смерти. Пусть даст ответ.