Дорога проклятых

      В Верхнем блоке сидели в темноте, при масляном светильнике и жарком отблеске горящих в жестяной печке полений, делили заработанные деньги, распределяли на стаю. Марсу тут уже не ждали; пересчитывал всё и записывал Рейм.       Тогда вбежал Ника, столь возбуждённый, каким его не видели прежде; даже в полутьме при взгляде на освещённое огнём смуглое лицо чувствовался режущая щёки краснота прилившей крови.       — А-а, деньги делите! Рейм! Что, нет у тебя амбиций, не вожак ты, да?!. Что с ней творится? Что с ней происходит, я спрашиваю?.. О нет, я тоже кое-что понимаю! Знаете, отчего это с ней стало? Потому что никто о ней не подумал, никто еë не спросил, никто не поговорил с ней. А если бы она рассказала... Понимаете? Нужна беседа, психика так устроена — или душа, как хотите, но если бы она рассказала, если бы ей дали, заставили побеседовать, с другом там, с мужем, со священником, в конце-то концов. Ключи к душам людским в руках христианских священников, знаете, да? Ну! Ладно, забудьте, не суть, суть то, что если бы она говорила, то пришла бы к решению, и жила бы нормально, и спокойно, и всë было бы так, как надо. А у неë... Да, вы все молчать любите! Чтобы там, в башках ваших, все мысли перебродили в взвар такой крепкий, чтобы не продохнуть было. Так ведь с ума сойти недолго!.. Так вот… Так вот… Почему? В чём причина всего этого?! Я спрашиваю!       На него смотрели как на прокажённого, и такой суровостью темнели взгляды, обращаясь на саунта, на чуждое существо, посмевшее влезать внутрь того, что он не понимает, внутрь их сердец. Но дружелюбнее других смотрел Гайдин; на него Ника и уставился:       — Вот! Именно это… и… Надо сказать это. Давайте? — Ника резко приблизился и сел — как грохнулся — рядом с ними, влез в отпрянувшее перед ним кольцо сомкнутых спин; сидели они на полу. — Давайте уже скажем, потому что глупо прятать что-то в неизвестности и бояться, как темноты. Надо сказать. Потому что молча никто толком не знает, что было. Нужно сказать и разобраться. Сначала! Ну вот... Была Саша. Её застрелили в драке. Так? Я вас спрашиваю!..       — Это известно лишь Фенриру…       Рейм схватил его за руку. В стиснутой ладони, и выше, по локтю и плечу, Ника ощутил вдруг нечто странное, как напряжение и расслабление одновременно и расходящееся за ним покалывание, как от электрического тока, и захватывающая все мысли блаженная пустота. И разом как-то мелькнуло, что за все годы в стае избегали касаться его открытой кожи, и тут же, вдогонку, ещё стремительней: покалывание — то же самое, что случилось только что, когда он приблизился к Марсе, когда поцеловал её — но слабее в разы.       — Пусти! — он вскочил, рванувшись так, что сам отлетел в угол. — Не смей трогать меня, не смей!.. Животные!       — От живота, как и существо любое.       — Твари…       — Как все твари божьи.       Ника опешил и огляделся, нашёл Нади Кинари — полосатое её лицо смеялось бликами огня:       — Ты понял что-то.       — Что я понял?.. — И подумал о той недоступной грани, за которой потянулся. — Что Марса на грани смерти? Или как вы говорите: за смертью идёт, в землю глядит, что надумала себе смерть, что к ней обратилась?.. Чтобы она думала умереть — и заставила себя? Невозможно долго всерьёз думать о смерти; в целом, философски — куда ни шло, но всерьёз? Не может такое быть, это противоестественно.       — Раз так, то что же тебе не ясно? Марса крепкая оказалась, захотела глубже, чем все живые, взять — за смертью пошла, всё существо в один этот поход сложила. Тут перед нами то, что мечется, это живое. Оно тем сильнее рвётся её остановить, чем дальше она заходит — ты поймал последние искры. Ток, который ты чувствуешь, — это чувство смертности. А для саунта нет ничего более искушающего, чем познать, что такое смерть и не умереть.       — Откуда?.. — он подавился, вздохнув.       Бесстрастное лицо Нади, испятнанное татуировкой, как тигриными полосами, сощурилось:       — Тайна монастыря, где нанесли эти знаки.       Ника бессильно опустил плечи.       …На лестнице — шаги.       Взошла Марса — тонкая и блеклая, как луч лунного света. Повела рассеянно глазами:       — Ном!       Он встал. Она увидела его, оглядела в тишине затаённого всеми дыхания и потрескивающего сырого огня в печке.       — Я хочу поговорить с тобой.       Ном кивнул, и только тогда она сдвинулась с места, наткнулась взглядом на Рейма, кивнула ему и вышла, вниз удаляясь по ступеням, как холодный ветер, от которого поскрипывает дерево.