Дорога проклятых

      — Как хочешь, но тебе эту собаку придётся всерьёз поискать.       Шеин её у канала встретил: стоял, оперевшись на ограду, поджав челюсть (мужественные, волевые очертания тенью под скулами ложились). Шейда посмотрела издалека на него, на широкие атлетические плечи, пригнула голову, шаг ускорила — потому что он не терпел промедлений, а она провалилась сегодня. Такой он у неё брат.       — Ты знаешь ведь: чем их больше, тем больше нужно взять? Их там шестеро было в квартире, а все ушли. Пока что. Одного упустила ты...       — Прости…       — Молчи, Шейда.       Он сощурился на испятнаный проталинами лёд канала, крепче стиснул зубы. Шейда заметила это. Шеин на неё иначе, как с раздражением, и не смотрит на миссиях. Он ар-цем, состоит при командном штабе, участвует в разработках планов, всегда делает всё возможное; ему принадлежит фамильный меч Шейлингов. А она «младшая сестра Шейлинга» и «на службу по квоте прошла», водит свой маленький отряд и исполняет приказы.        Шеин коротко бросил:       — Одному на хвост Гааль лёг.       — Он у Даркарии отрядный?       — Да. Гай Гааль, ищейка. С именами беспорядок, конечно…       С таким великодушнейшим снисхождением Шеин на неё оглянулся, так вздохнул вымученно и сдержанно, так глаза прикрыл, чуть дольше веки опущенными задержал, так тень перерезала щёку и пальцы стиснулись, — Шейда себя во всех смыслах уродом почувствовала, до слёз злая… и голову склонила, скрывая ненависть на лице.       Вдвоём шли в «Заварной». На повороте в переулок прошла навстречу женщина: глаза неразличимо-чëрные, душащее горло бадлона над запахнутым туго воротом светлого пальто, и отблеск серебристый от чемоданчика — качается в руке в ритм шагов.       — Привести бы Маракхай живьём, любой бы промах спустили.       Шеин не видел, а она прошла, услышав своё имя, торопясь на самолёт…       Ещё раз осмотрели квартиру, сделали фотографии; поняли, что кольцо и нож исчезли — эст, помимо того, что вывернул пару запястий, забрал вещи.        Скоро уехали. Часть состава (три отряда было в этой миссии) на квартирах остановилась.        Шейде вправили сустав: в погоне она об идущий трамвай выбила пальцы; они не болели, но двигались едва; двумя движениями медик поставил кости на место. Потом Герцу (Герцу, которого в этой квартире над «Заварным» вообще не должно было быть, но он напросился, а все расслабились и пустили его, наделали ошибок) — вправили запястье; он говорил с медиком:       — Я ему навстречу, он запястье перехватил, под руку мне как-то перекрутился — сустав провернул, и вниз — я всё, на спине. Там и сопротивляться не успеешь. Если б на ногах удержался, он бы мне связки порвал…       — У эстов хватка цепкая, а сами мелкие, силами потягаться не выйдет. Вот и выкручивают сразу, только палец покажи.       — Собаки и есть собаки. Будем ждать вестей от Гая.       Вестей от Гая Гаала дождались к концу дня — в ночь с 3-го на 4-е.       Эст, на которого несколько часов шла охота, нарезал по городу такие петли, что у измотанных гончих кружились головы; пробираться пришлось по ходам, каких ни на картах, ни на памяти не было в проходных дворах, заваленных мусором. Пока гончие плутали, эст отдыхал и, улучив момент, уходил с освежёнными силами.        К вечеру люди с улиц рассеялись, и солнце ушло совсем, и не было почти свидетелей, и вовсе не было препятствий. Они смогли оцепить район.        Ловля разошлась веером, прочёсывая и рассчитывая поднять и эста выжать из дворов к каналам или на проспект, где легче перехватить. В темноте каи стали спокойней, и гончие и ищейки шли уверенно, без суеты.       Однако не удалось. Гай Гааль, ищейка, сам наткнулся на эста в одном из дворов. И пристрелил случайно.        Все взбесились. Шеин нарезал круги по командировочной квартире и набрасывался на Гааля.       Шейда смотрела с порога на горячившегося брата, на мышастенького Гаала, неподвижного, отрешённого, с лицом, изменившимся за последние часы как за несколько лет меняется лицо у человека, — и всё это вместе ей до крайнего абсурдным казалось. Она ведь знает, для чего у Шеина вот эти крики, напряжение всех лицевых мускулов, резкие, короткие, что-то рубящие взмахи рук. И разве не ясно, что это цирк? Неужели он правда думает, что не заметно это преувеличение его волнения, эта наигранность? Или только она это видит? Конечно, облава не удалась, но вот его метания — это уже через край. Строит из себя невесть что. А ведь, наверное, считает, что очень умно и солидно себя держит. А мог бы и не возмущаться, слишком уж много шума из ничего.        Шеин что-то обрубил прямой ладонью, выдохнул, чувствуя, как скулы гудят, — и на сестру оглянулся. Стоит. Смотрит. Лицо безразличное. Как дура. Ничего ведь не понимает. Как на склоку какую-то смотрит, на перепалку дворовую. Думает, что это всë — шум из ничего. Ни на каплю не понимает, сколько в этих делах взаимосвязей может быть, сколько можно упустить из-за таких вот случайностей: случайно застрелил при задержании — и с тем, может, они целое гнездо упустили. Она-то думает (наверняка так и думает): провалили миссию — новую дадут; никаких последствий не будет; миссий их ведь много дают; и эстов тоже много — так какая разница, кого упустили, кого нагнали, кого задвухсотили? Вот для неë никакой нет разницы.       Она посмотрела в лицо Шеина, на миг к ней обернувшееся, поморщившееся и скрывшееся за ладонью, когда он волосы поправил (стрижка с чёлкой, с боковым пробором — замечательная). До неё он, старший брат, снисходителен. Всё потому, что Шеин в отца пошёл. Отца Шейда смутно помнила. Ей всего-то десять исполнилось, когда не стало родителей; и всё детство она близко только мать знала. А вот фотокарточки — если отцовскую и шеиновскую друг на друга наложить, одно лицо получится.        Вот дура, — думал Шеин, — в мать. И глаза такие же: светленькие, открытые. Мать правда, куда ни шло, робкая была, не в своë дело не лезла (он это ещё в свои шестнадцать лет понимал), делала только то, о чëм понятие имела. А Шейда выперлась не по уму. Отрядной гончей была бы — цены бы такой не было.       …По Петербургу впустую мотались ещё два дня — надеялись найти зацепки.        Нашли. Во-первых, объявились наконец два курьера, которые проверяли сентябрьский набор меченых: в Петербурге хотели нарастить контроль, чтобы легче гонять эстов, поэтому теперь увеличивали количество меченых, живых радаров, подвижных и, главное, безопасных. Люди, за редкими исключениями, от подобного не страдали, а эсты не трогали людей.        Итак, на второй день после приезда миссии в Петербург объявились два курьера, сильно опухшие, очнувшиеся в бесовском «Кетцале» с пустыми головами.        Во-вторых, нашли и третьего пропавшего курьера — тело обнаружили на свалке во дворе; опознали без труда, лицо сохранилось таким же, как на карточке восьмилетней давности. С тем запаковали и отправили в Фаль-Арс.