Дорога проклятых

Подходил час обеда — состоящего лишь из крови, необходимого, как ритуал. Вайц следовал привычке, как уставу: не обедал ни в своей комнате, ни в кабинете, не обедал без Джен. Оставалось несколько минут, он пока работал, читал дела, на полях помечая, и посматривал иногда на часы, на фигуру Джен на постели. Напомнил:       — Мы скоро идём, Джейн.       Она, подвернув под себя ноги, сидела поверх покрывала, давно одетая к выходу, собрав волосы двумя длинными спицами. Она дышала приоткрытыми губами, остановив взгляд у противоположной далёкой стены, не замечала ничего. На неё накатывало порой подобная меланхолия, неподходящая ей, радостной и яркой, потом заканчивалась так же внезапно. Это, сказали эксперты, лишь побочная реакция на вмешательство в разум, ежесекундное поддерживание мозга вправленным.  Джен в этой меланхолии будто засыпала, и Вайц не беспокоился.       Она видела не сон, но кошмар, и застыла в оцепенении. Смотрела в угол — там копошилась тень, Мормотра, явившаяся пять лет назад, будто вылезшая из озера Неайг и вынесшая из него весь ужас мёртвой пропасти… Джен наблюдала за ней, будто прикованная.       Тень пришла не спеша. Ползком перебиралась по воздуху влажным размытием чернил, дрожала над полом и плотнее покрывала стену, перетекая сгущающимися пятнами; вместе с ней сгущался воздух в комнате. Потом Вайц прошёл возле неё, и тень заворочалась озлобленно, загущалась быстрее — собралась скоро в контур, опустилась на пол и отвернулась к стене, шурша, копошась, шепотом что-то бормоча. Козья голова скакала болванчиком, постукивала о стену.       — Зеркальца нет, плохо, вшиво, ни из зеркальца, из следа не поглядеть, плохо.       Зеркальца нет, угла нет, угол тот чистый, все тут чистые, честная нация без тени... Губит и душит, губит и душит… Что ж ты не встаёшь, не идёшь, держишься? Что ж держит?        Из чернильного мрака очерченная контуром голова опрокинулась, крепко воткнулись в паркет рога. Выползла на перевёрнутую маску улыбка, зарябила зубчатой лентой: «Щто щ держит?..»       Перед тенью нельзя думать: тень сама не думает, только повторяет мысли и раздувает их, даже самые мелкие. Тень — это зеркало.       Джен угнаться не могла, за тем, что думает, и стоило усомниться на миг, как тень запускала коготь в это сомнение. Надо было опустошить голову, сделать её такой же пустой, будто она ещё не узнала о контроле над собой, помнить, что связь с Вайцем удерживает её и сохраняет, как обманчиво помогает удержаться при ходьбе по канату тонкая бечёвка: спасёт от падения, но не поможет устоять, если нога соскользнёт.        Джен пыталась удержаться за эту мысль — и тень зашипела, довольная, придыхая:       — Держит он, он не пускает, не пустит, но должен!       Джен мечтала, чтоб её скрыло туманом, и голова оказалась чиста. Но тень уже перехватила мысль — заблестела зубастая лента:       —  Он не пустит, пока дышит.       Силуэт закрутился, провернулся наперёд, засучил маленькими ручками, чёрными и блестящими, с острыми пальцами; голова покачалась, потужилась и вырвала рожки из доски, опрокинулась ещё больше, завершая оборот, и стала ровно.       — Нужно, что б не дышал, тогда ты пойдёшь; пока дышит, ты думаешь, что спасёт, но тебя уже не спасёт, от нас тебя не отнимешь.       Тень пустилась шлёпать лапками, забегала кругами, качая рогами, как маятником, отмеряющим будущее. От козьей маски пахло проклеенной сырой бумагой.        — Что ж, что ж. Что ж с ним сделать?       И, засомневавшись, тень пропала.       Джен выдохнула — хоть что-то она удержала и не дала забрать. Если продержится ещё немного, Вайц уведёт её из комнаты, и слегка ослабший сейчас контроль укрепится и удержит. Не так уж плохо в оцепенении, с провалами в памяти. Лучше остаться слабее, но быть в безопасности... после жизни такой стабильной — вдруг сжиться с собой?       Страшно слишком…       В углу налилось вновь чернильное пятно: вновь дрожало, сгущалось, собиралось в контур. Тень бормотала невнятней, сопя и придыхая, и злилась оттого, что не было ответа — Джен упиралась. Читала бы стихи, помни хоть один, но лишь повторяла: перед тенью нельзя думать… И думала: даже не плохо справляется, если и так дальше — удержится...       Мормотра вдруг вскочила на кровать, невидимыми глазами всмотрелась:       — Что ж с ним сделать?       Джен отшатнулась — и отвлеклась, и тут же ответила — как капля меж пальцев, мелькнула мысль.       Тень свалилась с кровати, и поскакала, раскачивая головой.       — На рога подними. На рога... Он, он! Его на рога мне насади-наколи, тёплым его сердцем!  Прогони его, проткни его,  ты вернëшься к нам!        И снова на кровать, лапками загребла покрывало. Рога, заляпанные красным, раскачивались...       Вайц поднял голову: Джен сидела на кровати, обхватив себя, ногтями на коже оставляя следы; и руки свои перехватывала, будто боялась потерять плечи, дышала часто и глубоко, груди тесно было в сшитом по ней платье. Янтарные глаза застывшие, взгляд, пригвождённый к одной точке. Вайц чувствовал эту знобь на краю отчаянного срыва.       Джен заметила едва, как близко сел он перед ней, забрал её ладони в свои. Только бы держаться крепче за эти руки, за него удержаться, будто ничего не разрушено, и она не сойдëт сегодня. Надо думать, что руками можно удержать голову.       Мормотра стояла близко, качалась козья маска, а под ухом, где-то внутри улитки, свернувшись железными звеньями, тикал Червь, сотрясал сочленениями.       Щëлкнул — в ухе. Джен отвернулась к Вайцу, яркими глазами смотрела на него, а в голове щёлкало — Червь начал разворачиваться, заскрёб сочленениями по кости — и связки мыслей, связка сознаний надорвалась и лопнула, как пучок паутины.       Мормотра с прежней мантрой качала рогами: освободись, освободись! Близилась и раскачивалась шершавая бумажная голова, тянулась поперёк лента зубов, тянулась под цветастой тряпкой, тянулась и дальше, из рукавов змеились зубы... Встряхнула рогами — пропала.       Осталась полосатая кашая — распустилась ужасом цвета. Наползала, залитая, как солнцем, красными, жёлтыми, смешанными полосами, обрушилась яркость, нависла всеобъемлюще пёстрая воронка, страшная, как клюв осьминога, натянулась вся, раскрылась — но не проглотила, а замерла, не дотянувшись, встретив собственный противоток, вздохнула судорожно, тянулась, метя ужалить тонким рогом, — лопнула тише мыльного пузыря.       И вновь покатилась из угла — мощнее, ярче, тяжелее, выше, во все стороны разбегаясь напряжением грозового разряда. Проскользнула лента зубов и начала распахиваться бездной...       Джен согласилась на всё, совсем согласилась.       — Джейн, — позвал Вайц, — Джейн…       Пальцы скользнули из его ладоней, она вдруг обхватила его лицо, потянула на себя и удержала почти вплотную.        От доносящегося её дыхания у Вайца немели губы. Неуспокоенная дрожь отзывалась в Джен живым трепетом, ярким, влекущим блеском янтарных глаз.       Рога Мормотры явились и качались, как чаши жертвенных весов, затих грохот под ухом, чтоб не сбить, и краски притихли и застыли.       Джен сморгнула все цвета, на мгновение низведя всë до чëрного и белого, резко контрастного — Вайц сейчас оказался в спекторе тëмного, опасного и злого. Он препятствовал ей, как пломба, запечатавшая безумие.       Ей показалось, что воротник его рубашки слишком высоко поднят — она начала стягивать его вниз, сосредоточенно расстёгивать пуговицы.       Вайц забывался в огненном жарком блике янтаря. И онемение из лёгкого покалывания на губах вдруг раскатилась теплом по телу, и в полную тишину погрузилось в сердце, и дыхание замерло перед ней. Он слышал аромат её волос, распустившихся, рассыпавшихся кудрями по плечам.       Джен расстегнула пуговицы, стащила с него рубашку. Осталась шея — голая над голой спиной. Она привлекла его ближе — он сам тянулся к ней, — и поднялась на колени, боясь отводить взгляд, и вновь гладила по шее.        Вайц хотел выпрямиться за ней, но она удержала за плечи, потом протянула руки и соединила у него за спиной: так сложены будут ладони на ноже, если понадобится вонзить нож себе в сердце. Но между руками и телом, в объятиях у неё, — голова Вайца.        Джен его не видела, только обняла — резко, крепко, одним движением прижимая к себе, чувствуя упёршийся в грудь подбородок и, ниже, трепетание горла. Рука на её бедре напряглась; слабо стиснулись, сминая платье, пальцы. Джен надавила весом. Тогда пальцы соскользнули, Джен склонилась набок, прижимаясь лбом к сложенным ладоням.

_______

      Она молчала, сидела на кровати, поверх покрывала, давно одетая к выходу, с рассыпавшимися кудрями. Она не хотела их откинуть — это могло безвозвратно разрушить тончайшее и сильнейшее нечто, стоящее между ней и сделанным. Голова Вайца покоилась у неё на коленях, руки неподвижно лежали: одна на её колене, прижатая его телом, другая на покрывале, возле её бёдер, зацепившая складку на платье.       Она слушала, как разгоняется её сердце, по капле выталкивало страх — он стал растекаться по телу и разрушать. Смешалось всё, забылось то, чего хотелось, её стало больше, чем она одна. Уже не различить, что думала она сама, что думал Вайц, пока держал контроль, что возвращалось, проходя через тень, как сквозь кривое зеркало.       Кружили, как листопад, в клочья рваные мысли. Сквозь их рябь незаметно сомкнулся над ней круг теней, нарисованных острыми контурами, а она плыла, как в калейдоскопе.       В конце концов, ничего не случилось, и всё не так страшно. На этот раз её оставили в покое. Она с улыбкой качнулась назад, и что-то холодное капнуло и потекло по колену.        Что же она собирается делать?       И откликаясь на мысль, прозвучал щелчок, подгоняющий решение, за ним слабо прошёл гул и растянулся — громче, быстрее. Изнутри, слева, на всю голову заскребло — под ухом разворачивался Червь, царапал череп, и Джен, нащупав выпуклость за ухом, пальцами чувствовала, как каждая снятая стружка скатывается и давит в вены на шее, а кусок кости отходит и выпирает наружу... Она вскочила, вырвалась, не видя у кого вырывается, слыша чей-то шаг позади и не оглядываясь.       После пальцы и открытые руки пошли красными пятнами. Солнце разъедало. Вайц замечал не раз, как аномально то, что Джен не испытывает страха перед солнцем. Ожоги затянулись, когда она вошла в тень деревьев, зияющих дырами — бесконечным множеством мелких отверстий в коре; пахло жжёным сахаром и маслом, как на жертвоприношении.       В поле запнулась, упала на колени и села. Пока шла, рядом тащилась по воздуху плоская фиолетовая бактерия, предлагала ей ежевики — теперь был вечер, холод сырой земли и жухлая трава, сбившаяся в редкие пучки жёлтых высоких колосьев; потрескивали на ветру пустые метёлки.       Джен не помнила, как покинула Фаль-Арс, нашла выход из города. Если ушла, значит было, как уйти. И куртка на её плечах тоже была, потому что откуда-то взялась, и значит так и надо было. Если ничего не помнишь — с тебя и спроса нет. Ни от кого, даже от тени — и вот они покинули её вновь.       Теперь точно: конец, ничего не случилось. В конце нескольких лет бессмыслицы короткий кошмар — а теперь всё прошло, как сон. Оно и было сон, и Джен стряхнула его, этот сор — его стоит забыть.       Её отвлекла вибрация воздуха от дороги, и гул машин, и шипение асфальта под колёсами, загоревшиеся огни заправочной станции. Бликовали в лужах фары, тянулась сырость, бензиновый пар, пахло оттаявшей землёй, вдалеке были дома — жёлтая сетка окон. Ощущая воздух, ночь и сырость, она почувствовала необходимость ехать, искать какой-то город, искать людей.       Она пошла по тёмному краю дороги до фонаря и подняла руку, ловя попутку.