Мидгардсорм

Визерис умирает. Это предсказуемо. Кровь выплёскивается из вен, из-под толщи кожи, словно вино льётся с краёв чаши. Мейстер Меллос сконфуженно бубнит о том, что необходимые настойки помогают — хотя, вероятнее всего, помогали — отвратно, гниение тела — вещь непредотвратимая и угнетающая. Боги жестоки, скажет побледневшая Рейнира, не сводящая взгляда с умирающего отца, пытающая подолом платья остановить кровотечение. Тщетно — всё идёт по извилистой дороге мрака, подобного обглоданной бездне. Богов не существует, скажет Деймон, отводя Рейниру подальше от скрежета раскрошившихся зубов Визериса и его бесплодных попыток глотнуть воздуха. И окажется прав. Едва ли боги позволили бы Малому Совету дать согласие на коронацию жестокого принца, в обход названной наследницы, которую силой пытаются впаять в семью Веларионов или Баратеонов. Рейнира рычит, грызёт, крошит, выдёргивает, но остаётся при дворе, который предал её, когда Визерис испустил свой последний вдох. Коронация — дело недолгое, но убийственное. Деймон короновал Визериса, а короля Джейхейриса — королева Алисанна. Таргариены — плоть от плоти, кости от костей своих же — клочок мироздания, не зависящий от других. Рейнира отказывается короновать его. Никакие мольбы Малого Совета, обещания свободы, о которой она до сих пор грезит, богатства и выгодного замужества не склоняют её. Только угрозы лишить жизни Сиракс работают отменно — дракон её самая главная пята. С раздражением, пламенем в фиолетовых глазах Рейнира возлагает корону Эйгона-Дракона на порочную, разрушающую голову Деймона, который утопит королевство в крови бессмысленной жестокости. И, вынужденная, подчинённая, скованная правилами, она опускается на колени, проглатывая готовые сорваться проклятья. Он проклят и без её невысказанных слов. *** Деймон оглаживает её щеку, бледную и впалую — Рейнира в трауре: не ест, не пьёт, не дышит. Он знает: это непросто. Сначала потерять мать на родильном ложе — Алисса Таргариен боролась до последнего, ибо дракон выживает всегда, — а затем отца от внезапной болезни — принц Бейлон весьма не доблестно отхаркивал свои внутренности. Деймон морщится: нет, нет, нет, лучше не вспоминать, нет. — Как твои занятия? Рейнира едва ли реагирует, ослеплённая болью. — Как Уродливое Дно? Тск. Деймон благодушно треплет её по макушке, скользя ладонью дальше, осознавая… ожерелья нет. Того, из валирийской стали сделанного, из Тёмной Сестры взятой с рубинами обруча принцессы Алиссы. Деймон отдал самое дорогое, что у него есть: память. А эта девчонка смеет… Она, вероятно, чует его перемену и хмурится сильнее, плотно сжимая красные губы — дозревшие до поцелуя, Деймон уверен. — Прогуляемся, принцесса. — Я останусь читать. — Ты не поняла, Рейнира, — он с нажимом тянет её к себе, впаивая её юное, свежее, нетронутое тело в себя. Портки ощутимо давят на очевидную проблему, которую Рейнира наверняка чувствует: она мгновенно, с мягким волнующим вздохом отстраняется. — Это приказ короля. Её плечи дрожат, Рейнира помнит, что случилось с Отто Хайтауэром, который воспротивился коронации Деймона. И отказывать сейчас — вещь едва ли благоразумная. Она берёт книжку, проложив палец между страницами, и встаёт. Протянутую руку Деймона Рейнира не замечает, только та — раскалённое стекло, мажет по неприкрытой тканью спине. Это платье — подарок дорнийской принцессы, которая весьма заинтересована в союзе с Вестеросом. Едва ли она понимает, что даже в любовницы Деймон её не возьмёт: испорченная жарким нравом, который он не признаёт ни у кого. Исключая Таргариенов. Драконье Логово возвышается на холме Рейнис, протягивает каменные лозы под землю. Проснувшаяся Сиракс издаёт рёв, достойный молодого Балериона; слышится звук присоединившегося рыка — Деймон уверен: Караксес, пройдоха и подстать ему же, выделывается перед золотой леди, как это бывало раньше, когда та была совсем крошечная для дракончика. Деймон думал, что она не выживет, так же, как слабое тельце Рейниры, к которой он подложил драконье яйцо, будучи глубоко уверенным, что оно проклюнется. Едва Рейнира взмахнула пухлыми веточками рук, как дракончик с кряканьем утки вылупился и схватил хозяйку за нос. Рейнира, глупо ухмыльнувшись, притянула того ближе, чтобы поиграться. Даже скупой на старости лет король Джейхейрис выдавил улыбку. Трава под ногами гнётся, погибая и ломаясь с тонким хрустом; мокрая от начавшегося сезона дождей почва ласково липнет к сапогам, обвивая лозой грязи. Безупречные волосы, завязанные в аккуратные толстые косы по бокам, скользят по её плечам, покрытые нежным порывом волглого ветерка. Рейнира неподвижно смотрит вперёд, не пытается словить взгляд Деймона, хотя в прошлом она стремилась урвать всё его свободное время. Сейчас же… Едва ли она понимает, что не он виновен в смерти её родителей. И в том, что носит корону Завоевателя. — Так как твои занятия с мейстером? — Скучно, — она равнодушно бросает на его руку взор. Отлитый стеклом и горем — самый верный спутник, который не уйдёт, как другие. — Предыдущий был лучше. — Не жалуйся, darilaros, — внутри него — пламя с клеймом её имени. — Ты — моя наследница. — До того, как твоя новая жена не родит тебе сына. Её улыбка — склок печали и разочарования, примесь невысказанной ярости и отчаяния. Деймон не хочет видеть её — столь яркую для его порочного мирка — с оскоминой горечи. — Никакой сын не заменит тебя, Рейнира. Помни, что я — не твой отец. Я не Визерис, я не позволю тебе сомневаться в себе и во мне. Ты слишком дорогое наследство, которое оставил после себя мой братец. Самое красивое и безупречное. «И одинокое», — хмыкает Деймон, наблюдая, как щёки её заалели, а глаза опустились. Всего лишь щепотка доброты — и Рейнира окажется в его руках, на коленях, да хоть на члене, если правильно говорить и показывать себя. В его постели было бы неплохо. Отлично. — Спасибо, дядя. И впервые он видит её улыбку, неверящую и веющей надеждой. *** Статус наследницы закрепляется за ней словно проказа, погубившая её отца. Рейнира ползёт по башне скорби, соскребает с кожи верхний слой и проглатывает кровь с искусанных губ. Всё ново, но в то же время и естественно подобно дыханию в зимнюю пору. Деймон знает: её пламя не желает тащить на себе такую ношу, которая погубила её отца. И до отца его отца, не дожившего до своего триумфального часа. Наутро вся комната Рейниры, в которой он вновь очутился по зову крови и похоти, пропахнет дешёвым элем, королевским вином и сладостью духов племянницы, спящей на тахте, сложившей руки на груди и свесившей голову. Волосы её — великолепные волосы, которые Деймон всегда обожал дёргать, трогать, щупать, — распущены, словно у шлюхи на Шёлковой улице; щеки разрумяненные; плечи расслаблены, опущены; ключицы — болезненно остро выпирают подобно отросткам отрезанных крыльев. Никогда и ничья кожа, тело, всё — не выглядят так благородно, красиво, волшебно: вот она — не разбавленная в низшей связи кровь, густая и вязкая, пересытившаяся накопленной гордостью и величием, на которое так падки все Таргариены. Одеяло давно откинуто, забыто — шелуха не нужна, мешает и скользит в голую кожу, обдавая жарким ветром. Деймон идёт неспешно, садится на колени тоже неспешно, смотрит неспешно, проглатывая с каждым вдохом её черты, похожие на черты бьющейся в агонии птички Эйммы, которой так не повезло родиться с кровью Таргариенов. Даже половина — и та сошла для короля Джейхейриса, когда он выбирал жену для своего внука. И только Деймону досталась тщедушная сучка из низшего дома в богом забытой Долине. Он усмехается: его первый приказ в качестве короля был отдан Верховному Септону, дабы тот аннулировал их брак, что претил своей бронзой в глазах Деймона. Сучка долго насмехалась и с торжеством приняла бумажку, которую наверняка носит всегда и везде — вот она, свобода. И теперь назначенный Малый Совет искал другую достойную кандидатуру для будущей королевы-консорта. Деймон насмехается: будто бы кто-то достоин смешивать свою грязную, свинячью кровь с драконьей, отдающейся флёром могущества. То ли дело Рейнира. Рейнира — красивая, великолепная в своей невинности, ясная — в гневе и злости. Последнее не потухает даже после месяца коронации, которая должна была стать её, но… Деймон алчный. Никогда бы он не отдал то, что принадлежит ему по праву, другому. Другой. Он не настолько любит свою любимую племянницу. Корона и трон ему интересны довольно больше. И пусть она злится дальше. Он знает, что вскоре её открытая вражда прекратится, а «чёрные» останутся в тени «золотых». И станет она его женой — хрупкой, с презрением на перевес и жёсткой хваткой на плечах, пока он двигается, пытается сделать её сытой, держит руки по сторонам от её запрокинутой головы, смотрит на исказившееся пунцовое лицо… — Мои покои этажом ниже, дядюшка, — Рейнира просыпается неожиданно, резко и вялым взглядом водит по его растрепавшимся волосам. — А покои Миреи ещё выше, чем твои. Деймону в пору усмехнуться: она до сих пор — из злости на всех и вся — не принимает во дворце шлюху. Это не ново, хотя и не так уже раздражает. В начале до судорог в руках хотелось запустить в её роскошные косы руки и опустить на колени, чтобы Рейнира показала свою значимость и причина, по которой Мисария всё ещё находится в Твердыне, испарилась подобно светлячку, когда наступает день. Но, безусловно, он этого не сделает. (пока что висит в воздухе, как напряжённая струна, готовая порваться с треском) — Я не ищу компании нелюбезных мне, дорогая племянница. Рейнира кривится: ей мерзко, он знает. Слова бьют, заставляют воспоминания выплыть из недр сознания, поливая разум волной тёплых чувств, которые и не тёплые вовсе. Всё смешивается в смесь разочарования и предательства. Она помнит тот день. Едва тело её отца обнаружили, едва колокола затрубели, и вот он — новый король Вестероса. Без преамбул и шелухи, похожей на рой острых лезвий. Улыбка получается… усталой, а глаза раздражены утренним солнцем, пышущим жидкой жарой. В её комнате уже напекло достаточно, чтобы сорочка прилипла к коже. Влажная, липкая, скользкая, потная — но её кожа продолжает источать аромат тех духов, которые были последним подарком её… жениха, того мальчишки из Вольных городов. Король не только свой брак разорвал в клочья своими бугристыми зубами. — Тогда ты должен быть под крылышком Змея, а не страдать от похмелья у меня. — У тебя гораздо приятнее, дорогая племянница, — он подаётся вперёд, рукой отодвигая с мягкого плеча ненужную лёгкую ткань. — И сладострастнее. В следующую секунду, не теряя ни единого мгновения, Деймон припадает к её шелковистой коже, не сравнимой ни с чем: ни с мирскими тканями, ни с летним зноем, стойким и покрывающим слоем невесомого жара. Едва-едва, словно пёрышком, его пальцы проходятся по её волосам, оглаживают щёки, спускаются к шее и ключицам, и Деймон запечатлевает мокрый поцелуй на стыке плеча. Он, не прекращая трогать Рейниру, стонет и дёргается — слишком долго, долгое ожидание этого момента. Это стоит ему всех лет, когда она только-только выскользнула из колыбели, приспособилась ползать и играть на его руках кольцами, которые Деймон не снимал, после того как обнаружил отчаянную страсть со стороны Рейниры к блестящим вещам. Через окно дует раскалённый воздух, словно Королевская Гавань была на краю тепла, а не южный Дорн. А может, это его тело настолько согрелось под одеялом, которым накрыла его Рейнира — он не знает; но факт того, что она — его совершенная племянница, истинная кровь, текущая гуще всё быстрее, — обмотала в кокон заботы, заставляет его бёдра прикоснуться к её коже. Деймон вновь стонет и прилагает все отнюде не стойкие усилия не толкнуться, не дать ей почувствовать то, что скрывалось от неё под гнётом Веры. Не дать ей возможность испугаться. В конце концов, последнее время её страхи известны всем: родильное ложе — отныне её поле боя, из которого она боится не выбраться. Он не даст этому случиться: валирийские боги более отзывчивые, нежели кукольные Семеро, собранные в бесполезную кучу стекла лишь для того, чтобы дать понять: вот они, защитники ваши, спасители. Только Семеро не уберегли птичку Эймму, гниющего изнутри Визериса и… её от него не уберегли. Надежда живёт в ней, но Рейнира знает: сбежать она не сможет. И сейчас, раздвигая её ноги, попутно судорожно, со скрежетом челюсти поднимая её тонкую сорочку, а после скидывая вовсе, Деймон сделает так, чтобы она и помыслить не смогла о побеге. Нет. Она не может покинуть его, не может оставить его с этим грузом с этой пекловой привязанностью, тягающей его шею незримой нитью. Рейнира может только быть — рядом, в кровати, в ванне, в нём — неважно. Он не отпустит её, такова его воля — тернистая и малодушная. Она сжимает его бёдра, раскалённой вереницей движений стаскивая с него портки, пытаясь не броситься вон из собственной же комнаты, ноющего от чего-то тела, и следит за его дыханием: раз, два, три… Деймон рычит подобно рыцарю в схватке с великолепным соперником и толкается, равномерно и сладко, да так, что мышцы ног сводят, заставляя конвульсивно дёрнуться вперёд, навстречу к нему. Тонкий вздох покидает её рот — Деймон порывисто цепляется за простыни и отчаянно двигается: один раз, второй — и так по кругу, пока яркий столп искр не взрывается перед глазами. По бедру течёт струйка — чего, Рейнира не понимает, хотя вполне может представить. Деймон уверен, что всякие разговоры, шёпотки она улавливала, а саму репутацию своего ненаглядного, единственного дядюшки она прекрасно знает. И знает, что значит — секс. Для неощипанных кур-септ это суровый долг, для драконов же — пламя, дарующее свободу, и кровь, текущая по венам с мелкой дрожью. Чувства накаляются; невидимая сила притягивает Деймона ещё ближе, чем до этого, и заставляет стать ещё твёрже, когда Рейнира робко расправляется с его бельём и касается члена. Её пальчики настолько не похожи на сухую кожу шлюх, жеманные прикосновения неверных жён или собственную мозолистую руку, что поначалу Деймон теряется: в себе, в ней, в чёртовой комнате, пропахшей розами. Движения не уверенны, не опытны, не… Пекло, блять, да какая разница? Это Рейнира его трогает, ласкает — медленно и боясь, — сжимает пальцы, словно прочитала где-то в книге об этой вещи. — Шшш, Рейнира, darilaros, потише. Её движения убыстряются, но Деймону вовсе не хочется, чтобы это закончилось в одно мгновение — он слишком долго ждал этой минуты и этого шанса, незримого и эфемерного при жизни Визериса. Невозможного и тёплого. Невероятного, как и всё в Рейнире. Секунды текут медленнее, пока Рейнира дышит мелко, с перерывами: ещё миг — и она задохнётся от нехватки воздуха. Комната мелькает переплавами чёрного, подстать траурным платьям, которые племянница носит до сей поры, а лёгкий ветерок ничуть не охлаждает, лишь обжигает колючим жаром лета. Концом выдержки становится её взгляд. О, ебаное пекло, её взгляд! Деймон закрывает глаза, пытается выкинуть этот образ из головы. Не получается: знает ведь, что теперь он прочно застревает внутри него, в мыслях и чувствах, памяти и инстинкте. Всё, что здесь происходит, будет преследовать его с каждым сделанным вздохом: Деймон уверен. Он нескоро сможет спокойно смотреть на её пальцы — беспёрстные и голые, — на лицо, тревожащееся тяжестью внизу живота, и заливающиеся румянцем шею и грудь. Осядающее свинцом желание, приливающее к члену, не волнует его столь сильно, сколь её запах и первые ощущения проходящего оргазма. Рейнира наверняка даже не знает, что это. И Деймон рад быть её первым: и в полётах, и в словах — он предпочитает думать, что «kepa» относится к нему, а не к Визерису, — и в поцелуях, и теперь в опыте. Она получит нескончаемое удовольствие, если только перестанет так смотреть на него — он ведь не железный. Затравленный взгляд, будто её ведут в бордель к голодной толпе неотёсанных мужланов, не вызывает в нём ту искру, которую он мог раньше расширить, чтобы кончить со шлюхами. Мисария неспроста была его любимицей: и белые волосы, и бледная кожа, вот глаза только подводили — не те. Не похожи. Поэтому она — расторопная девка — закрывала глаза или предлагала брать её сзади. Так было даже лучше. Но сейчас… Сейчас Рейнира смотрит затравленно, несколько доверчиво, но не стремится уйти. Он не удерживает, не так ли? Не стоит считать его рук, накрывающих её осиную талию и чуть широкие бёдра. Деймон лишь держит — не удерживает. Но блядское пекло… Как же хочется — до хруста костяшек, до сожжённых лёгкий, до пережёванных мыслей… — Ещё. Он не сразу признаёт её голос — тонкий и высокий, вместо ожидаемых хриплых восклицаний. Стоп, она… Деймон мгновенно поднимает голову, смотрит на неё долго, протяжно, слишком глубоко. Этого не может быть. Рейнира — его драгоценная невинность — хочет ещё? Едва распробовав настоящее наслаждение, она готова к тому, что последует после этого? — Я хочу ещё, дядя, — и тут же меняется в лице, словно сомневаясь в том, что сказала и собирается сказать; словно ей не нравится эта мысль: — Мой король. Она сама поломала цепь надвое, давая свободу ему, порочному и неудержимому. Она сама позволила ему действовать, сама дала согласие. Его руки сжимают её всю, оставляя синие, жёлтые — слишком пёстрые — пятна на нетронутой шелковистой коже; рот оказывается быстрее сознания: опускается на её трепещуюся жилку шеи, глотая её солёный пот, тонко покрывший тело. Выдох, покинувший лёгкие Рейниры, заставляет Деймона сильнее прижаться бёдрами к её, трепещущим и мгновенно обхватывающим его в тиски. Не стоит спешить: она наверняка девственница. Не в пору тем, кто были под ним, получая первый опыт, нет. Рейнира другая, и от этого хочется больше. Больше, сильнее, медленнее — и ярче. Безумнее. Проводя ладонями по её бёдрам и талии, Деймон целует Рейниру в губы, стараясь продлить это блаженство. Он осторожно, словно боясь поранить, протискивает в неё палец, застывая, как только Рейнира делает вдох, резкий и прерывистый. Ей больно. — Тш, — шепчет он, давая привыкнуть. После добавляет ещё один палец, аккуратно двигая ими внутри, заставляя её сжиматься и отодвигаться, придерживая её за талию. — Потерпи, сейчас станет лучше. Рейнира старается расслабиться. Деймон однажды рассказывал ей об удовольствии — когда Визерис и Эймма отказались ей говорить, откуда берутся дети, — поэтому неудивительно, что она пытается следовать его словам. Он сказал, что в первый раз легче, если девушка будет полностью расслабленной и подготовленной, и Деймон уверен, что Рейнира до сих пор не понимала, каково это — быть подготовленной. Сейчас она понимает. Закусывать губу Рейнира не стала — лишь хмурится, когда Деймон проталкивает пальцы дальше. Раздаётся чавкающий звук, который режет уши. — Больно? — Несильно, — отвечает она и пробует поднять бёдра. Тянущееся ощущение выдёргивает из её горла стон. — Можно ещё раз? Деймон с удовольствием смотрит, как Рейнира сама насаживается, и лишь гладит её стенки подушечками. От этого она дёргается в его руках и задушенно выдыхает, пытаясь приблизиться. Но Деймон не даёт ей почувствовать большее, нет. Пока она не готова — будет больно. Как бы он ни хотел трахнуть, он не желает причинять ей больше боли, даже если первый раз — не самый приятный. Одно дело представлять, как на её коже расцветает букет его следов, другое — наблюдать, как её лицо искажается не от удовольствия, а от боли. Проникая ещё глубже в её тело, Деймон, опираясь рукой на подушку около её головы, целует Рейниру, которая слегка кусает его за губу и довольно жмурится, после того как Деймон строит дорогу, словно россыпь звёзд, из поцелуев к её шее. На той уже видны укусы и засосы, наливающиеся краской. Как только Рейнира тянется к нему снизу, он останавливает её. — Рано, darilaros. — Разве можно ещё терпеть? «Нет», — но он молчит и продолжает двигать пальцами и ощупывать её изнутри. — Ты должна быть мокрой, чтобы я смог войти в тебя с наименьшим дискомфортом. — Я разве не мокрая? — Рейнира… — Что? — её вопрос и тон невинны, но Деймон не может избавиться от мысли, что она прекрасно понимает, что делает. Видят валирийское боги, он не железный. Деймон должен сделать всё правильно хотя бы здесь, с ней — а после взять в жёны, сделать Рейниру королевой, которой так хотела видеть её Эймма. Рейнира пробует перевернуть его на спину, чтобы перехватить управление процессом, и оказывается бессильна против хватки Деймона. После обязательно появятся пятна, которыми он будет гордиться. — Если ты будешь сверху, то будешь напряжена, принцесса. Будет больно. Ты ведь не хочешь, чтобы тебе было больно, не так ли? Она затравленно кивает, словно оленёнок, увидевший волка. И он не может ничего с этим поделать — ему нравится. Склоняясь над Рейнирой прилипчивой тенью, Деймон убирает пальцы и пытается протолкнуться уже членом. Шипение останавливает его лишь на мгновение — он входит одним движением. Рейнира сдавленно всхлипывает, и он тянется смахнуть с её прелестного личика слёзы. — Тшш, вот и всё, — шепчет он, подбадривая её и лаская её губы своими. — Сейчас пройдёт. Моргая и стараясь не рыдать, Рейнира наклоняется вперёд и утыкается всхлипывающим носом в шею Деймона, который с радостью подставляется и тянется пальцами вниз, к её клитору, чтобы прибавить к боли каплю удовольствия. Через минуту ему это удаётся, и Рейнира корчится, приближается, сама позволяя проникнуть глубже. От этого у Деймона кружится голова и мутнеют мысли. Ему никогда не было так хорошо, как в это утро, в этот миг. Он пробует сделать толчок, который взрывает в его глазах звёзды. Шипя и вырываясь из Рейниры, он не сдерживается: толкается и кусает её за ключицы, шею, подбородок — до всего, до чего может дотянуться. Его удовольствие ни с чем не сравнится, пока в его руках находится Рейнира. Когда первая пелена ослепительного удовлетворения от обладания её телом спадает, Деймон следит за ней. Рейнира кажется неземной, слишком оторванной от этой реальности, с закрытыми глазами и открытым ртом, который силится издать стоны, но выталкивает лишь прерывистое дыхание со вздохами. Её лицо искажается, после того как Деймон гладит её клитор и поднимается к её груди. Одно её бедро он заводит себе за спину, открывая Рейниру сильнее и толкаясь глубже-глубже-глубже. Так глубоко, насколько может. — Деймон, — беззвучно шепчут её губы, когда Деймон попадает в точку, которая наверняка заставляет её видеть звёзды. Она мычит, дёргается и шипит, словно рассерженный котёнок со вздыбленной шерстью. От стимуляции её чувствительных точек — Деймон уже знает, что это выпирающие ключицы, местечко под челюстью и внутренние части бёдер, — Рейнира напрягается и, издавая слишком тихие стоны, кончает. Её голова падает на мокрую подушку, глаза подёрнуты пеленой. Рейнира не говорит ничего, пока её тело сверхчувствительно к любым касаниям, и не морщится, когда Деймон кончает, тяжело привалившись к ней и дыша через раз в её ухо. — Ваше Высочество, король не у… — дверь распахивается, а от происходящего у Рейниры, должно быть, кровь застывает в жилах. Полог скрывает их от посторонних глаз, но Деймон в ярости. Как они смеют входить в комнату принцессы, как к себе домой? Он порывается встать, но Рейнира прижимает его к себе и умоляюще смотрит. — Не надо, пожалуйста. — Извините за вторжение. Принцесса, король не приходил к вам? Это лорд Корлис, который говорит с расстановкой и с кашлем. Рейнира едва дышит под Деймоном, силится вдохнуть и наконец отвечает: — Не видела, — её голос хрипит, как после сна. В конце концов, она только что проснулась. От долгого, долгого сна. *** Под конец года у Вестероса уже есть и королева, и наследник, гордо носящий имя Эйгон.