Мидгардсорм

—… продовольствия Драконьего Камня хватит на две-три луны, пока наши войска прибудут из Долины… — вещает мейстер Джерардис. Рейнира слушает. Не упускает ни одну деталь. Не позволяет себе забыться в мыслях. Не позволяет себе оглядываться назад, в ту пору, когда Алисента была ничем иным, как обычной служанкой её прадеда. Теперь она вдовствующая королева, имеющая силу: и воинов, и поддержку, и Малый Совет, и Королевскую Гавань. Она пытается не морщиться: роды Висеньи — милой, славной девочки, для которой всполошившаяся Сиракс снесла кладку яиц, — истощили её организм. Тело болит, сводит в судорогах. Рейнира вспоминает жгучую боль, бесцельно проливающуюся кровь, собственные крики, кажущиеся теперь скорбной песней. Она помнит всё. И забыть не сможет никогда. Синяки на шее просвечиваются тусклыми бликами, унизанными красной проволокой. Она скорее на инстинкте тянется к ней, задумчиво скользя по коже. Глядишь — и раскрошится первый слой, обнажая гниющие раны, как у покойного отца. Ей душно. Огонь горит, освещает естественную темноту Драконьего Камня, который стал ей домом, приносит ощущение теплоты, но всё равно холод, пришедший, когда Рейнира увидела стеклянные глазки Висеньи и её изломанное тельце, пробирается вновь под кожу, вливается в кровь, поглощает душу. Выворачивает её наизнанку, словно мертворождение Висеньи было недостаточно, чтобы оставить вместо горящего взгляда похолодевшую пустыню. Как же больно… До сих пор. Смерть отца, сделавшая страдания пуще, смерть единственной дочери, о которой она грезила после рождения Визериса, коронация Эйгона — этого мерзкого пьяницы и бордельного завсегдатая — заставили её кровь кипеть, замерзать, как водопады в зиму. Между ног мучительно сводит, и Рейнира вынуждена закрепить на лице маску серьёзности, когда как внутри всё печёт от нехватки воздуха, и прятать свою скорбь в бездонном колодце зачинающейся ярости. Одежда сковывает её тело, силы покидают, но Рейнира слушает… и морщится. Кости ломаются, крошатся, слипаются остатки крови, покрасневшие глаза и губы плотно сжаты, чтобы не дать остальным понять, каково это — быть полощённой пламенем смерти. Быть разорённой в желчи, распространяющейся по её организму, как яд — разжижает в жилах кровь и останавливает жизнь в хрупком подобии тела. Всё, что сейчас происходит, — лишь очередной плевок Семерых в её сторону. —… королева? Голос лорда Корлиса доносится как из-под толщи воды, закованной в лёд. Рейнира пытается вернуться из зова боли и горя. — Да, милорд? Она открывает глаза, смахивая со лба повлажневшую от пота прядь, и смотрит прямо, не желая показывать и так очевидную слабость. — Десять кораблей под знаменем Веларионов прибудут через три дня. Дальше можно отправляться в Риверран, искать поддержки и… Рейнира отрывисто кивает. Её движения всё ещё неуклюжи, медлительны, мелкодрожащие. Пальцы впиваются в дерево стола, освещённого огнём. Дыхание выравнивается, но остаётся поверхностным. Словно она спит и видит желчный сон. — Тогда, полагаю, нужно сосредоточиться на Ха… Двери распахиваются. Рейнира едва не давится воздухом: в зал входит Деймон. Здесь его только не хватало. Его лицо, что весьма странно, не выражает воинственности, когда обычно спорит с ней. Нет, наоборот, что-то… не так. Он напряжённо смотрит на неё, подобно тому, как смотрел тогда… когда увидел, как она укачивает Висенью, маленькую радость, обернувшуюся пеплом. Джекейрис? Люцерис? Она тяжко сглатывает горечь. Нет, с ними всё в порядке. Сиракс или Караксес почувствовали бы, если бы с мальчиками что-либо случилось. Они выучили эмоции и чувства как своих всадников, так и их детей. Они чувствуют, они знают… Деймон не здоровается, не кланяется, не церемонится: подхватывает её руку и осторожно отводит от расписного стола. Что-то в его поведении её настораживает, заставляет задыхаться, трястись, напоминая скользкие тиски, которые сжимали её в день смерти матери и всю оставшуюся вечность после этого. Огонь обжигает её потное, наверняка покрасневшее лицо; рука, сжатая Деймоном, который за все эти дни стал самым незнакомым человеком, дрожит то мелко, то крупно, пока он не покрывает её второй, крепко держа. — Пришла весть… — он останавливается, наклоняясь к ней ближе, отчего столп мурашек неизгладимо и непрошенно просачивается внутрь; её кожа холодеет, когда Рейнира осознаёт, что он подбирает слова. —… из Штормового Предела. Нет. Нет. Какая весть может прийти из Штормового Предела, если её сын — посланник? — Что за… весть? Она крепче сжимает его, не обращая внимания, не вспоминая, как он её душил. Сейчас это не имеет никакого значения. Сейчас есть только лёд внутри и непрекращающаяся дрожь. Деймон тяжко вздыхает. Словно бы не хочет говорить ей. — Ну? Он лишь мгновение — мучительное, раздираемое её душу в тщедушные клочья — мнётся и сдаётся. — Боррос Баратеон обручил одну из своих дочерей с Эймондом. Она улыбается. Слава богам, всего лишь это. Едва ли не радостно Рейнира выдыхает, тепло смотря на Деймона, который определённо не заслужил её благосклонности. — Тогда это ерунда. Штормовой Предел — не Север. Деймон качает головой, печально и с утешением гладя пальцем её руку. — Эймонд с Вхагар убили Люка с Арраксом. Улыбка гаснет тот же час. — Чт. Что? Деймон держит её, как держал всегда, словно бы и не было той неприятной и больной сцены, словно бы Рейнира не страдала все эти дни, задаваясь вопросом, что же не так она сделала. Что же произошло за эти дни. В какой момент Деймон стал таким же незнакомцем, каким и вернулся спустя десять лет добровольного изгнания. Понять она не может, да и зачем? Может, он всегда был таким, а она не видела это за пеленой любви и обещания защитить её маленькую семью. Семью… Какая может быть семья без Люка, её дорогого сына, лучика, который столь сильно пытался быть полезным и сторонился Дрифтмарка, не желая быть наследником? Какое может быть счастье без него, что может теперь радовать её? Рейнира испускает сдавленный звук, сгибаясь медленно, чувствуя мучительную, крошащую агонию, бегущую по венам с точностью отравы. Деймон уже не держит её: понимает, что незачем. Слова сочувствия ей никогда не нужны, а фальшь претит сейчас как никогда. Сначала отец, через несколько беспамятных дней Висенья и сквозь невыносимую вечность Люк. Люк, который оглянулся на неё, когда улетал от Драконьего Камня и Вермакса с Джейком на спине всё дальше. Будто бы прощаясь и с домом, и с ней. Теперь она позволяет себе слабость: плачет, сгорая во тьме. Рыдает, выплёскивая всю ненависть, всё горе, что ей принесли. Рейнира зажмуривается, собирает всю скопленную внутри себя ярость, ныряя в отчаяние глубже, ещё глубже, пока не достигнет дна, полыхающего ещё большей агонией. Её не волнует ни пересчёт зерна, ни подбывающий флот Веларионов, — нет. Всё больше не имеет значения. Её сын мёртв — вот тот рубеж, который смогли переступить зелёные. Рейнира распрямляется так же медленно. Поворачивается заплаканным лицом к своему Совету, являя слабость. С горечью, отныне вплавленной в вены, она понимает. Она не только разверзёт войну. Она уничтожит мир за убийство её сына. Люк будет отмщён. Если понадобится, она собственноручно вонзит Тёмную Сестру в единственный глаз этого ублюдка. И всё будет в огне.