заботой в рёбра

звонок с незнакомого номера не становится неожиданностью для сонхуна, и он берёт трубку, со вздохом отвлекаясь от квартального отчёта. — да, чонсон. опять новый номер? что на этот раз? — в динамике слышится хриплый смех, прерывающийся грудным кашлем. — если ты сейчас выплюнешь лёгкие, я не буду вызывать скорую. — не опять, а снова! и ты даже не знаешь адрес, сонхун, — всё так же хрипло отвечает чонсон, параллельно чем-то шурша прямо в ухо. сонхун с раздражением цыкает: у него нет ни малейшего желания вести праздные разговоры, пока дедлайны полыхают алым пламенем, а начальник грозится урезать зарплату за не выполненные к сроку дела. — если у тебя ничего серьёзного, то я вешаю трубку, — с плохо скрытой угрозой в голосе произносит сонхун. в конце концов, этот богатенький байкер и сам в состоянии решить свои проблемы, так к чему отвлекать от работы его, пак сонхуна? на другом конце провода тяжело кашляют и замолкают — либо у чонсона нет запасного плана на случай очередного периода «заработавшейся коняги» у сонхуна, либо что-то действительно случилось. в последнее хотелось верить меньше всего. наконец, через несколько секунд душащей тишины он откликается: — я соскучился. и прежде чем ты начнёшь меня поноси́ть: да, я попал в небольшую передрягу, но мы разошлись полюбовно, все живы. сонхун считает до трёх, готовясь отвесить смачного воспитательного пенделя прямо через всё разделяющее их расстояние. чонсон никогда не отличался спокойствием и на любые подколы реагировал... неоднозначно. ситуацию всегда спасал баланс его карточки с десятком-другим нулей и смена номеров телефона — так очень несправедливо и очень обиженные чонсоном не могли выследить его и заявиться с угрозами прямо к месту его жительства. за имущество этого мистера «сначала делаю, потом думаю» сонхун не переживал, но за физическое состояние — очень даже, поэтому он подавляет в себе желание разораться благим матом на весь отдел, который явно бы этого не оценил. — ничего жизненно важного не задето, тупица? учти, как только я до тебя доберусь, то обеспечу как минимум сотрясение твоей тупой башки, идиота кусок. и это я ещё мягко выразился! — зная тебя, то да, это мягко, — глухо смеётся чонсон, и сонхуна припечатывает к стулу внезапной волной нежности и заботы. каким бы жёстким он ни пытался казаться, в душе он всегда по-особому любил чонсона, несмотря на все финты ушами. — я в порядке, только рёбра побаливают. — придурочный ты, чонсон, опять недели две отходить будешь, — вздыхает сонхун и хрустит затёкшей от неподвижного сидения шеей. — скоро буду. чонсон довольно хохочет и охает, вероятно, хватаясь за отбитые рёбра, и сонхун улыбается и завершает звонок. он отпрашивается у начальника, клятвенно заверяя, что на следующий день останется и отработает пропущенные часы, и выезжает по знакомому адресу. — сонхун, ты рано... — открыв дверь, не успевает договорить чонсон, как его обнимают до хруста крепко и дают ласковый подзатыльник. он улыбается и обнимает сонхуна в ответ, зарываясь носом в воротник рубашки. — я рано, потому что сам себя ты только калечишь, а лечить не умеешь, — фыркает сонхун, щёлкая чонсона по носу. — пойдём, нарушитель моего расписания, будем тебя восстанавливать. крепкая мужская дружба? она самая, во плоти.