На гребне волны

Лето. Пекло. И становится ещё жарче, как в персональном Аду, когда Пак Чимин поднимает глаза и видит его. От раскаленных воздуха, камней и асфальта спасают только зелень, вода и кондиционеры. Чимин кочует от шезлонга у бассейна в дом за прохладительными напитками и обратно, в тень под древовидной азалией. Когда-то давно её посадила мама, и ни у кого до сих пор рука не поднялась срубить красочно и обильно цветущий рододендрон, который роняет свои лепестки насыщенного цвета фуксии в воду, засоряя фильтры. По этой причине чистка бассейна проводится ежедневно и утром, и вечером. Следит за бассейном, другими растениями и газонами прислуга, но в летнюю пору в качестве доброго жеста и откровенной благотворительности они нанимают студентов или других нуждающихся в больших и лёгких деньгах. Кого осчастливить, единолично решает сестра Чимина, Чиа, которая маниакально тратит не один день на то, чтобы тщательно пролистать списки претендентов и выбрать среди них самого красивого и горячего парня. Единственное условие, поставленное их отцом, — он должен быть азиатом. Чимин объясняет себе это расчётливостью и дальновидностью отца, который никогда не построил бы свою бизнес-империю, не имея способности просчитывать ходы наперёд. Допуская вероятность, что дочь может залететь, отец сразу отсёк вариант, когда ему придётся краснеть и запинаться, объясняя своим друзьям и коллегам, почему его внук получился метисом. Быстрый брак по расчёту беспроблемно прикроет промах Чиа, никто и никогда не узнает, что она породила бастарда. Для отца это принципиальный вопрос. И в такие моменты Чимин откровенно рад, что из двух однояйцевых близнецов парнем родился он — спасибо, Y-хромосома. В другое время Чимин этому не рад. Будучи единственным и прямым наследником, он с раннего возраста вникает в тонкости и особенности их семейного дела, готовясь занять кресло гендиректора, но пока довольствуясь только скромной должностью директора центрального американского филиала. Вся жизнь Чимина проходит в работе и обучении, и такие дни, как этот, когда он может поваляться на шезлонге, пускай и с ноутом, ведь работа сама себя не сделает, на вес золота. Чимин наслаждается нежным ароматом цветущей азалии, медленно тянет через трубочку холодный лимонад и рассматривает сквозь затемнённые стёкла широких солнцезащитных очков, как ярко-малиновые лепестки покачиваются на волнах кристально-голубой воды. Хочется искупаться, но он не может. Ещё и отец дома. И он не знает, что под плотной белой хлопковой рубашкой скрыта очередная татуировка, которую его сын, как обычно втихую, набил в прошлом месяце. Лежать на шезлонге в рубашке и бриджах — малая плата за то, чтобы быть собой и делать, что хочется, не думая о последствиях. Чиа придерживается того же принципа, только ничего скрывать ей не нужно. После смерти мамы отец принял решение, как постулат своей жизни, что даст своей дочери всё, чего бы она ни пожелала. Чиа не знает слова «нет». Любые её сиюминутные желания исполняются, как по щелчку пальцев; на все её шалости и проступки папа смотрит со снисхождением сквозь пальцы. И ожидаемо «отрывается» на сыне, контролируя каждый его шаг. Чимин не жалуется. В какой-то степени тотальный и жёсткий контроль даёт ему возможность двигаться в нужном направлении, не отвлекаясь, не смотря по сторонам и не теряя время на пустое и мимолетное. Но именно это с ним и происходит, когда вместо ноутбука уже больше получаса Чимин беззастенчиво зависает на новеньком садоводе, которого притащила к ним в дом Чиа. Чимин забывает о работе, да вообще обо всём на свете, и успокаивает себя тем, что на нём чёрные очки и не видно, куда именно направлен его взгляд. Совершенно точно не на экран с отчётом по аналитике, который ему нужно подготовить к ближайшему собранию акционеров. Чимин никак не может решить, смеяться ему или уже пора плакать: почему им с сестрой нравятся одни и те же люди? Это генетическое? Родовое проклятье? Почему из всех возможных парней, которых она могла найти на улице, она притащила в дом именно его? Самого невозможного из всех. Чимин как будто правда проклят, хотя до этого момента не верил ни в какую сверхъестественную чушь, включая судьбу. И всё же именно она как будто потешается над ним. Чиа лежит на соседнем шезлонге, закинув ногу на ногу и лениво покачивая изящной ступней. В слепяще белом и вызывающе открытом купальнике-боди, контрастирующим с её загорелой кожей — она только на той неделе вернулась с курорта на Филиппинах. Чимин на её фоне кажется самому себе белой молью, ещё и весь в закрытой одежде, как монашка. Но он привык. Они с детства такие: вроде близнецы, но двух настолько разных и диаметрально противоположных во всём людей ещё нужно поискать. Чиа наслаждается своим продолжающимся без перерыва отдыхом и открывающимся её взору зрелищем: надев солнцезащитные очки ободком, она не сводит голодного, плотоядного взгляда с молодого и — Чимину почему-то хочется утопиться в бассейне — очень сексуального парня, который ходит вдоль противоположного борта, собирая погружным пылесосом ушедшие на дно лепестки. — Сколько можно работать? — недовольно спрашивает Чиа, покосившись на брата. — Ты вообще умеешь расслабляться и отдыхать, Мин-а? — Ты прекрасно справляешься с этой задачей за нас обоих, — дежурно отвечает Чимин, вкладывая ровно ноль эмоций, потому что их и нет. Он вообще сомневается в том, что умеет что-либо чувствовать, но этот новый парень определённо заставляет что-то шевелиться внутри. Это ощущение, похожее на щекотку внизу живота, Чимину не нравится категорически. Но глаз оторвать от причины его странного состояния он всё равно не может, будто попал под дурманящие разум чары. Это всё однозначно летний зной и неизбежный перегрев мозга. Чиа демонстративно громко фыркает и меняет ноги, дождавшись того момента, когда горячий садовник бросит беглый взгляд в их сторону. Чимину хочется закатить глаза от этой вульгарной провокации, но, конечно же, сестре он ничего не говорит о том, что неприлично перед незнакомыми мужчинами так откровенно разводить ноги. Но её метод работает: жертва застывает на пару секунд, откровенно пялясь, а потом, очнувшись, поспешно вспоминает о правилах приличия и быстро отводит взгляд. Чимин впервые забывает о светском этикете и обо всём, чему его учили с детства: он продолжает пялиться на садовника без капли стеснения. Он полностью уверен в своём алиби, поэтому даже не пробует скрыться с места преступления, как сделал бы в любой другой ситуации. Ему нравится то, что он видит: Чимин будто наблюдает за редким, очень красивым и грациозным, но в то же время смертельно опасным хищником в его естественной среде обитания. Завороженный игрой рельефных мышц под гладкой, загорелой кожей, покрытой причудливым узором татуировок, Чимин полностью теряет счёт времени. И приходит в себя только тогда, когда Чиа говорит, что у неё закончился коктейль, намекая, что неплохо было бы брату сходить и принести ей новый. Она может вызвать гувернантку, но не терпит конкуренции: она не позволит ещё одной самке находиться на территории, где перемещается её потенциальный самец. Что ж, лучше правда уйти, потому что у Чимина явно жар. Другой причины, по которой его так заинтересовал какой-то парень с улицы, он найти не может. Да и не ищет. Перемещает с живота ноутбук на стеклянный столик и берёт с него запотевший пустой бокал. Напольная плитка раскалённая, босиком, как любит и привык Чимин, не походишь, а потому он надевает ненавистные ему шлёпанцы и идёт в дом. Не удерживается и уже в раздвижных стеклянных дверях оборачивается, чтобы в последний раз бросить взгляд на стоящего перед глазами, как проклятая эротическая картинка, безымянного парня. И видит, как тот снова смотрит в сторону лежаков, где Чимин опрометчиво оставил без присмотра свою раскрепощенную сестру. Живот резко и неприятно скручивает, стоит ему представить, как эти двое будут переглядываться, пока никто не видит, но списывает своё недомогание на адскую погоду. Велит гувернантке самой отнести коктейль Чиа и больше к бассейну не возвращается до самого вечера. Ночью, когда домашние уже спят и эта безумная жара сменяется живительной прохладой, Чимин приходит к бассейну. Идёт босыми ногами по приятной, тёплой плитке, наслаждаясь каждым шагом и лёгким ветерком, развевающим его волосы и свободную одежду, и присаживается на борт, спустив ноги в воду. Штанины быстро намокают до колен, но даже ощущение мокрой, потяжелевшей, липнущей к коже ткани Чимину нравится. Он болтает ногами, рассматривая новые лепестки на поверхности, причудливо подсвечиваемые из воды. Поднимает голову наверх и любуется усеянным звёздами небом, сияющим сквозь мозаику листьев и цветов азалии, нависающей раскидистой кроной — как всё-таки здорово жить за городом. Чимин медленно вдыхает насыщенный цветочными ароматами чистый воздух и на миг прикрывает глаза. А когда открывает их снова, видит на той стороне бассейна нового садовника, вышедшего из-за живой изгороди. Чимин замирает, пойманный с поличным. Почти паникует, сохраняя абсолютное внешнее спокойствие: держать лицо — это первое, что он блестяще освоил в бизнесе, а ещё раньше научился в игре в покер с дедушкой. Садовник, имя которого Чимин даже не удосужился запомнить, хотя Чиа повторила его несколько раз, когда якобы обсуждала с ним, какого парня лучше нанять, тоже останавливается, не ожидав никого увидеть в столь поздний час. Благо, между ними пятьдесят метров воды, и с такого расстояния не имеет смысла что-то говорить друг другу из вежливости. Татуированный безымянный парень, уже одетый, а не голый по пояс и босой, неуверенно кланяется, всё ещё не зная, как вести себя со своими работодателями. Наверняка, когда он проходил собеседование в кафе и видел одну только Чиа, он и не думал, что окажется в месте, которое даже по телевизору не показывают. Сказать, что семья Паков живёт в достатке и роскоши, — это очень скромно обрисовать впечатление, далёкое от действительности. Стоило заподозрить неладное, когда за стрижку кустов, чистку бассейна и уход за газонами и растительностью кандидату предлагалась сумма с тем количеством нулей, которые кажутся ошибочными: будто кто-то несколько раз нажал не на ту цифру или забыл поставить запятую, отделив целую часть числа от дробной. Любой посторонний смело назовёт это место Раем, а жизнь в таком доме — мечтой и сказкой, но для Чимина это не волшебный мир, а золотая клетка. Да, просторная. Да, красивая. Да, дорогая. И всё равно это клетка, которая выполняет свою прямую функцию: ограничивает его свободу и не даёт расправить крылья и улететь. Пару раз Чимин пробовал вырваться. Но его быстро возвращали, и контроль и давление со стороны отца становились всё жёстче. Чимин понял, что проще и менее болезненно просто не сопротивляться. Это его судьба. От неё не уйдёшь. Он должен смириться. Должен. Чимину хочется сказать этому неопытному парню: «беги. Беги, пока не поздно. Тебе не нужны эти деньги — ты заплатишь за них больше; уходи, спасайся». Но он не произносит ни слова. Это не его дело. Они все взрослые люди, и каждый несёт ответственность за самого себя. Силой этого наивного дурачка никто сюда не затаскивал. А то, что он вряд ли отсюда уйдёт «живым», потому что Чиа конкретно на него запала, вероятно, даже не приходит в его блондинистую голову. Новенький колеблется, не зная, нужно ли ему пытаться завязать разговор с хозяином дома или нет. Чимин решает за них: встаёт и уходит, поскольку хрупкий момент долгожданных тишины и покоя безжалостно разрушен чужим присутствием. Он хотел побыть один. И совершенно точно не желал видеть этого парня, чьё идеальное тело и смазливое лицо не давали ему покоя весь день и по итогу не дают уснуть всю ночь. Следующим утром Чимин, против собственных правил и устоев забив на работу, снова зависает у бассейна. И на уже приступившем к своим обязанностям садовнике, оставшемся с ночёвкой в гостевом домике, чтобы успеть всё сделать. В этот раз Чимин осознанно фокусируется на болтовне сестры, облюбовавшей соседний шезлонг, и узнаёт, что их временного наёмного рабочего зовут Чон Чонгук. — Он хорош, да? — влюблённо вздыхает Чиа, провожая точёную фигуру Чонгука томным взглядом. Сегодня на нём уже не бриджи, а шорты, обнажающие крепкие, объёмные, до дрожи волнительные бёдра: стеснительность и правильное воспитание на такой невыносимой жаре подыхают первыми. Чимин вот-вот отправится следом, если ещё раз увидит, как сокращаются чужие широчайшие мышцы спины. — Папа не одобрит, — сразу возвращает сестру с небес на землю Чимин, и та капризно дует полные губы. — Он не узнает, — пробует спорить, но заведомо безрезультатно. — Он всё знает, — лениво тянет Чимин. Конечно, кроме того, что у его сына очередная тату, надёжно спрятанная под одеждой. И что Чимин, похоже, по мальчикам. Это открытие неожиданное, но не сказать, что дестабилизирующее или неприятное. Чимину двадцать восемь, и все эти двадцать восемь лет он был абсолютно и полностью уверен в том, что асексуален. Порнушка ему заходит любая, даже анимированная ксенофилия, но вот живые люди не вызывают не только интереса, но в большинстве своём рождают стойкое отвращение. К Чимину многие пытались подступиться, тратя на это месяцы, а кто-то и годы; из кожи вон лезли в попытках обратить на себя его внимание, но ни один не преуспел, и касалось это как девушек, так и мужчин. Всего второй день, как Чонгук работает у них, а Чимин уже задумывается о том, не попробовать ли? Вдруг понравится? Вдруг получится что-нибудь почувствовать? Помимо этого непонятного шевеления в животе, возникающего каждый раз, как Чонгук запускает татуированные пальцы в свои платиновые, длинные волосы, убирая их с покрытого испариной лица. Хочется подойти и что-то сделать с его прической, потрогать эти солнечные волосы, самому зачесать их назад, но не закалывать — ни за что. Чимину нравится, как они свободно спадают вниз. Свобода. Именно о ней он думает, когда смотрит на этого самобытного и в волнующем смысле дикого парня, обрезающего жухлые листья на цветущих кустах. Чонгук случайно задевает ветку с цветком и спешит поднять её с травы, когда та падает к его ногам. Но не успевает распрямиться, как видит перед собой сначала длинные, стройные женские ноги, а потом его взгляд неминуемо поднимается выше: по очередному откровенному купальнику и соблазнительным изгибам почти обнажённого женского тела вверх к очаровательно милому личику с кукольным, маленьким носиком и по-детски пухлыми губами. Сколько уже мужчин лишились покоя, сердца и самоуважения, запав на эту обманчиво притягательную внешнюю оболочку — не сосчитать. Чонгуку грозит примкнуть к их числу. — Это мне? — мягко улыбается Чиа, прекрасно зная, как её красота влияет на мужчин, и умело пользуется своим природным обаянием. Она указывает взглядом на цветок и забирает его из руки Чонгука, намеренно коснувшись его пальцев. Подносит раскрытый бутон к лицу и вдыхает его сладкий аромат. — Спасибо. Кокетливо стреляет в окаменевшего и словно лишившегося дара речи Чонгука взглядом из-под ресниц — как контрольный в голову, чтобы наверняка. Изящная и грациозная, как кошка, она идёт обратно вдоль бассейна к шезлонгам, соблазнительно покачивая бёдрами. Ложится в тень и вздыхает довольно, утыкаясь носом в цветок. А Чимину опять нездоровится: в животе тянет до тошноты, наверное, съел на завтрак несвежее. Что, конечно же, исключено, но он пытается успокоить себя какими угодно методами. Это не самообман, а самоубеждение. И оно великолепно работало двадцать восемь лет его жизни, полной воздушных замков и единорогов, скачущих по радугам. Это представляют другие, когда смотрят на него? Чимин уходит в дом, прочь от жары и обжигающего своей запретной красотой садовника. Запирается в ванной на первом этаже и смотрит на своё отражение в зеркале. Видит проступающее сквозь мужские черты игривое, кошачье лицо сестры и плещет в него ледяной водой, пытаясь избавиться от наваждения. Дышит, склонив голову над раковиной, а после снова беспристрастно глядит себе в глаза, выглядящие безумными в этих голубых линзах. Но ему нравится. Это единственная вольность, которую он может себе позволить, чтобы не выслушивать недовольство отца своим внешним видом. Без содрогания не вспомнишь, какой скандал разразился, когда Чимин имел неосторожность засветить свою первую татуировку справа на рёбрах. «Nevermind» — слово, красной нитью проходящее через всю его сознательную жизнь. И парня по имени Чон Чонгук хочется в первую очередь выбросить из своей головы. Но по необъяснимой причине не получается. Ни на следующий день, ни через неделю. Чимину кажется, он медленно, но верно сходит с ума. Сбегает и прячется, избегая выходить из дома на территорию, лишь бы не искать взглядом блондинистую шапку непослушных волос. Лишь бы не ждать, затаив дыхание и замерев изнутри, когда их взгляды с парнем по имени Чон Чонгук случайно пересекутся. В эти мгновения воздуха будто больше нет, он такой плотный и непроницаемый, как вода, и Чимин паникует, словно тонет. Самое смешное, что он в самом деле не умеет плавать. И восхитительно прохладная и чистая вода в бассейне столь же желанна, близка, опасна и недосягаема, как и человек, который неизменно оказывается поблизости от неё. И если бы не Хосок, приехавший без приглашения, Чимин бы ни за что не вернулся к этому проклятому бассейну. Он почти на той степени отчаяния, когда хочется взяться за бензопилу и спилить к чёртовой матери священный рододендрон, чтобы отпала необходимость столь усердно чистить воду в бассейне каждый день. — Искупайся со мной, — не предлагает, а ставит перед фактом Хосок, на ходу расстёгивая рубашку: он только сбежал из офиса, и олимпийский пятидесятиметровый бассейн Паков снился ему во снах — так сильно ему хотелось поскорее в нём оказаться. — Прыгай давай, — смешливо посылает его Чимин, встав в тени азалии и скрестив руки на груди; наблюдая за тем, как друг неловко и нелепо поочередно прыгает на одной ноге, поспешно избавляясь от брюк. Он бы ему предложил и трусы снять, пока Чиа в салоне красоты, но и без неё дома полно любопытных женских глаз. Чон Хосок пользуется популярностью у женщин. И не только потому, что буквально гребёт деньги лопатой и хорош собой, а потому что обаятельный, обходительный и правильный до скрежета зубов. Олицетворение всего того, от чего так отчаянно хочется сбежать, но что Чимин вынужден терпеть. Хосок был бы идеальным сыном и наследником, окажись он на месте Чимина — отец от него и так в полном восторге. Но Чимина угораздило родиться собой. И он начинает жалеть об этом день ото дня всё сильней каждый раз, как перед глазами предстаёт запретный образ Чонгука. И вот снова. Чимин не может отвести от него глаз, которые больше не скрывают очки: вместо Хосока, радостно сиганувшего в бассейн с мостика, чтобы сразу уйти на глубину, Чимин смотрит на Чонгука, и между ними вновь непреодолимое расстояние всколыхнувшейся голубой воды. Чиа нет, но Чонгук почему-то смотрит в его сторону, и не похоже, что ищет сестру взглядом. Чимину кажется, что глядят на него, поэтому он первым отводит взгляд, демонстрируя привычную холодную отстранённость. — Ка-а-айф, — выдыхает Хосок, вынырнув и убирая мокрые волосы с лица. Серебристые прядки, которые он выкрасил недавно, чем поверг в шок коллег, почти сливаются с его натуральным чёрным цветом волос. Чимин тоже хотел бы покраситься, но не может. Отец не одобрит, всё равно заставит перекраситься обратно. Зачем тратить время, деньги и портить волосы, когда и так понятно, что свобода самовыражения — не про Чимина и никогда не была про него. Весь пубертат он проходил рядом с ногой отца на коротком поводке, а сейчас, когда из средств контроля на нём только «дистанционный электронный ошейник», Чимин продолжает по привычке беспрекословно выполнять команды. Он хороший мальчик, которого профессионально выдрессировали. И папа им гордится. Отец попросту ещё не знает о молчаливых протестах, которым Чимин позволяет проявиться на своей коже чёрным узором татуировок; о тайных ночных вылазках в злачные места и обо всех этих недопустимых мыслях, насколько этот чёртов Чон Чонгук запретно красив. Его тело, его лицо, стать, сила — всё, абсолютно всё в нём заставляет Чимина томиться от эгоистичного желания сделать это своим, забрать себе и не позволять даже Хосоку, а тем более сестре, пялиться на его собственность. Чимин стискивает зубы, но ничего не говорит, когда друг с интересом глядит на Чонгука, заметив его, и спрашивает: — Новый садовник? Ответа не требуется: он и так очевиден. Из года в год заводить садовников, похожих на порноактёров, уже вошло в славную традицию семьи Паков, которую Чиа поддерживает с полной самоотдачей и неиссякаемым энтузиазмом. — Чиа выбирает всё более и более… экзотических ребят, — осторожно подбирает слова Хосок. — Но не могу не признать, что я бы от такого тела не отказался, — звучит двусмысленно, но так и задумывалось. Хосок давно определился с тем, что ему симпатичны как женщины, так и мужчины, и об этом не знают только коллеги на работе: лишние сплетни ни к чему. Когда Хосок буквально озвучивает левые мысли Чимина, ему хочется его притопить, но вместо этого он ложится на лежак, избегая выходить из тени зонта под жалящие лучи. Без воды пережить этот опыт шансов нет, а в воду Чимин попасть не может по множеству причин. Довольствуется тем, что есть. И Хосоку тоже стоит… закатать губу обратно. — Тебе бы тогда пришлось жить не на работе, а в спортзале, — намеренно игнорируя другой смысл сказанных слов, замечает Чимин, который может представить, сколько часов Чонгук тратит ежедневно на поддержание такой великолепной формы. Чимина не смущает, что они за глаза Чонгука обсуждают: тот далеко, всё равно не слышит. — И то верно, — хмыкает Хосок и подплывает к бортику, продолжая отмокать в воде и не спеша выбираться из неё. Даже грести лень. Чимин же опускает очки с макушки на нос, с комфортом устраиваясь на шезлонге, чтобы снова полностью погрузиться в лицезрение прекрасного: как Чонгук работает мускулами и обильно потеет под палящим солнцем, постоянно поправляя сияющие волосы, которые уже сводят Чимина с ума. Он не знает, сколько ещё хватит его выдержки. Кажется, не будь здесь Хосока, он бы уже давно решительно обогнул бассейн, схватил Чонгука за его выгоревшие до ослепительного блонда волосы и сделал с ним что-нибудь плохое. Ему даже не было бы за это стыдно. Как не стыдно за то, что он каждый день жадно пожирает его глазами. Потому что никто, включая Чонгука, этого не видит. У Пак Чимина появляется ещё один секрет.

***

Рабочий день пролетает довольно быстро, и Чонгук тяжело вздыхает, но не от усталости, а от того, что снова не хватило смелости, чтобы наконец хотя бы заговорить. А может, всё потому, что он впервые за всё время работы здесь словил на себе взгляд того, от кого не мог оторвать свой? Он старался глядеть украдкой, не слишком откровенно, чтобы не выглядеть как минимум странно, но сегодня их взгляды пересеклись, и это определённо вогнало в ступор, усилив растерянность. Обычно Чонгук не такой нерешительный, более напористый, но тут всё иначе, потому что Чимин не такой, как большинство, кого он знает; и не потому, что неприлично богат. Впервые Чонгук увидел наследника семьи Паков задолго до того, как узнал о его состоянии и статусе. Время близится к вечеру, с основной частью работы Чонгук уже справился, а потому может немного расслабиться и потихоньку собираться домой. Но не успевает он и шагу ступить в комнату для прислуги, чтобы пойти переодеться, как его подлавливают и аккуратным похлопыванием тонких женских пальцев по плечу останавливают. Чиа вернулась не так давно, посвежевшая и явно прихорошившаяся к чему-то… или для кого-то. Их разговор длится недолго, Чонгук выдерживает уважительную дистанцию между ними, в то время как Чиа, наоборот, всё норовит подойти поближе, лишний раз коснуться, то поправляя ворот футболки, якобы он завернулся; то стряхивая невидимую пыль с плеча. В итоге Чонгук любезно соглашается проверить, что там стряслось с комнатными растениями у Чиа, хоть и, по правде, не так уж и смыслит в ботанике, чтобы знать наверняка, как им помочь. Нет, он знает, как следует за растениями ухаживать и поддерживать, но вот «лечить»… Но что-то ему подсказывает, что позвали его не за этим: он слишком долго ловил на себе говорящие девичьи взгляды и далеко не дурак, чтобы не распознать совсем не тонкие, а уж больно откровенные намёки. И пока он мысленно прокручивает в голове варианты вежливого отказа, не замечает, как уже оказывается в чужой спальне, где, как и ожидалось, нет ни единого растения, если не считать узора на постельном белье. — Послушай... — Чонгук пытается опередить девушку прежде, чем та зайдёт дальше. Но договорить ему не дают. Чиа оказывается проворнее и настойчивее. Её ловкие тонкие пальчики уже во всю путаются в густоте светлых прядей, сжимая у корней, а губы жадно и несдержанно накрывают чужие. Чонгук успевает только порывисто вдохнуть и уложить ладони на девичьи плечи, чтобы нажать и попытаться девушку отстранить. Чиа словно даже не слышит чужого протестующего мычания. Наверное, Чонгук всё-таки родился под счастливой звездой — и не потому, что его захотела такая девушка, как Чиа, которая точно об отбросы пачкаться не будет. А потому, что отделывается лишь лёгким испугом: раньше, чем случается беда, когда Чонгук бы осмелился Чиа отказать, дверь в комнату, которую сестра забыла закрыть, без стука и предупреждения распахивается. Чиа пугается резкого движения и отскакивает от Чонгука сама, но поздно. Чимин видел всё. И лучше бы не видел. На несколько секунд повисает полная неловкости и напряжения тишина, пока мрачный Чимин переводит тяжелый взгляд с красной от стыда, взволнованно дышащей Чиа на всё ещё не понимающего, что происходит, Чонгука. События развиваются слишком быстро, и он оказался к ним морально не готов. — М-мин-а, — заикаясь, робко зовёт его сестра, — т-ты что-то хотел? — Ты что здесь делаешь? — адресует Чимин свой вопрос не ей, а Чонгуку, который застывает под его убийственным взглядом. У них с отцом это семейное, и если отца боятся до одури все, кроме Чиа, то вот как раз брата боится именно она. Потому что он единственный мужчина, который может её отругать, пристыдить и наказать — так, что она даже не посмеет побежать жаловаться отцу. В детстве она пару раз пыталась. Но прошло уже больше двадцати лет, и Чиа ясно уяснила одно: Чимина нельзя злить. А сейчас он зол настолько, что на его лице ходят желваки. Сестра думает, он Чонгука убьёт на месте, и бросается между ними, пытаясь хоть как-то спасти ситуацию: — Я его сама позвала, Мин-а! Пожалуйста, не злись, я его попросила помочь… — Пошёл вон отсюда, — приказывает Чимин, глядя на Чонгука поверх головы сестры, словно её в упор не замечая и даже не слыша, что она пытается ему сказать. Чимин указывает рукой на открытую дверь. Чиа сквозь пелену слёз смотрит, как Чонгук уходит, быстро сообразив, что это лучшее, что он может сделать в данной ситуации. Да и оставаться в этой комнате и этом доме дольше ему точно не хочется. Он и сам прекрасно понимает, что ему здесь не место. Чимин вновь смотрит на сестру, которая тут же отводит взгляд и опускает голову. Плачет, но на брата её крокодильи слёзы давно не действуют. — Мин-а… В ответ он только поднимает указательный палец — это и предупреждение, что лучше ей не продолжать; и напоминание о том, что Чимин за ней следит. Потому что если сестра выкинет какой-нибудь очередной закидон, отвечать за это перед отцом придётся ему. Он старше на три минуты, а ещё он мужчина, поэтому ответственен всегда и за всё. Как же он это ненавидит. Когда Чимин молча выходит и закрывает дверь, Чиа с разбега бросается на кровать, падает лицом в подушку и начинает рыдать. Чимин не ведётся на очередную показную истерику — это только у папы сердце может дрогнуть, а у него руки чешутся взяться за ремень и заняться упущенным на двадцать восемь лет воспитанием своей озабоченной сестрицы. — Заблудился? — холодно спрашивает он у Чонгука, который какого-то чёрта всё ещё стоит в широком коридоре. — Проводить? Чимин в ледяной ярости. Потому что стоило ему отвлечься всего на десять минут из-за срочного звонка по работе, как всё это случилось. А если бы он случайно не смахнул экран планшета, переключившись на вкладку управления домом, то и не увидел бы, как Чиа с их садовником неспешно идут в сторону её спальни по коридору второго этажа. И даже увидев, Чимин не поверил своим глазам поначалу. И только когда камера показала, как закрылась дверь, за которой скрылись эти двое, он сорвался с места, едва не доведя до инфаркта их старую экономку, случайно оказавшуюся у него на пути. Последний раз Чимин бегал по дому, когда ему было семь. С тех пор его детство кончилось и начались трудовые будни. И дома ему хочется, чёрт возьми, отдохнуть, а не следить за неуёмной сестрой и её новым очередным трахарем. На самом деле, Чонгук не первый, кого Чиа так беспардонно тащит в свою комнату, а потом и в постель. Но это первый раз, когда Чимин вмешался, хотя всегда знал, где его сестра, с кем она и чем занимается. Знал и отцу ничего не говорил, но тот и так догадывался. Чимин говорит себе, что у него просто накипело — за столько-то лет. Что Чиа его раздражает настолько, что он готов на ней сорваться по малейшему поводу — и вот он нашёл его сам. Чимин находит миллион и одну причину, почему это сделал, кроме настоящей, и успокаивает себя этим. Смотрит прямо на Чонгука и понимает, что действительно хочет его убить. Лишь бы он не достался его сестре. Лишь бы он вообще никому не достался, раз Чимин его получить не может. И даже боится признаться самому себе, что действительно этого хочет. Хочет схватить этого парня за руку, затащить в свою спальню в другом конце коридора и… — Я хотел извиниться, — Чонгук и правда чувствует себя виноватым. Вот только за что? Здесь он оказался жертвой, но знает, что, естественно, ему никто не поверит. В богатых семьях так не работает. — За что? — уже с насмешкой спрашивает Чимин, совсем не ожидав услышать извинения. Этот паренёк так сильно боится за свою работу? Но если подумать, свои капризы Чиа добротно оплачивает — папиных денег ей никогда не жалко. Когда Чонгук изначально соглашался на эту работу и подписывал договор, цена за услуги его не смутила? Мог бы и догадаться, что ему такие деньги платят не только за то, что он цветочки в саду поливает. — Вероятно, Вы всё не так поняли, — Чонгук почему-то нервничает, словно оправдывается за то, что его застукали за изменой. Что за бред? Но отделаться от этого ощущения он не может. Ему неловко и жутко стыдно, и это абсолютно не то, в каком свете он бы хотел, чтобы его видели… Особенно Чимин. Что он о нём теперь вообще подумает? — Интересно, а как ещё это всё можно понять? — издевательски участливо интересуется Чимин, по губам которого непроизвольно ползёт кривая улыбка. Насколько же нелепо это всё выглядит! Он старается сохранять лицо, но с каждой секундой ему даётся это всё сложнее. Он никогда не дрался, повода не было, но сейчас хочет вмазать Чонгуку в его смазливое лицо со всей дури — и закончить на этом. Но отчаянный Чонгук решает продолжить: — У меня не было намерений… Я… я действительно думал, что госпоже Чиа нужна помощь с растениями, — оправдывается он, слегка запинаясь. Чувствует себя грёбаным школьником. Но удивительно, что это только рядом с Чимином. Его энергетика вышибает воздух из лёгких, превращая мысли в кашу, а речь опуская до уровня детского сада. Пронзительный, замораживающий взгляд ледяных голубых глаз напротив заставляет пальцы холодеть, а желудок скручиваться в тугой узел. Сейчас Чонгук куда ближе к Чимину, чем тогда, месяц назад. Вот только теперь совсем другая обстановка, обстоятельства, и положение у Чонгука шаткое. А ещё сам Чимин совсем другой… Словно два разных человека. И на мгновение Чонгук задаётся вопросом, а его ли он встретил тогда, на той проклятой пляжной вечеринке? — С растениями… Ха, — не сдерживает смешка Чимин. Этот наивный парень и вправду думает, что Чимин в это поверит? Чонгук сам-то верит в то, что несёт; он себя со стороны вообще слышит? Или Чимин похож на идиота? — Советую тебе научиться врать, потому что сейчас, будь на месте меня кто-то другой или, того хуже, мой отец, тебе бы влетело сверху ещё и за такую нелепую ложь, — уже совершенно серьёзно чеканит Чимин. — Ты знаешь, где выход, — он резко отворачивается и решительным шагом направляется к лестнице. Спина прямая и напряженная, походка вышколенная, как у военного. Ни единого намека на то, что это тело может двигаться иначе. Вот только Чонгук помнит совсем другое; знает, что может быть иначе. И после всего случившегося сегодня хочется верить, что ему в ту ночь на пляже всё, что там происходило, не померещилось. И где-то на подкорках звенит совершенно идиотская, глупая и абсурдная мысль: проверить. Ему чертовски необходимо убедиться, что он не сходит медленно с ума и Чимин именно тот парень, от которого у Чонгука поплавились все шестерёнки и не встали на место даже месяц спустя. Чимин идёт не вниз, а наверх. Ему нужно сбросить пар, пока он действительно не сорвался на ком-нибудь, кто первым попадёт под руку. Поэтому вместо работы, оставшейся внизу вместе с его рабочим планшетом, он заходит в пустой тренажерный зал. Может вызвать тренера, но хочет побыть один и через тяжёлые и изматывающие физические нагрузки дать своему напряжённому телу так необходимую сейчас разрядку. Переодевшись в спортивные шорты и кроссы, он встаёт на беговую дорожку для разогрева. Панорамное окно во всю стену выходит на внутреннюю территорию, и Чимин видит, как Чонгук двигается вдоль бассейна к подсобным помещениям, где хранятся инструменты и оборудована комната отдыха для прислуги. Чонгук несколько раз оборачивается на дом. Чего он ждёт? Что Чиа, как во второсортной мелодраме, вылетит из дверей в белом платье, в слезах и босая, и кинется ему в объятия? От одной только этой мерзкой картинки Чимина мутит. Через электронный браслет он делает громкость музыки в зале громче и сосредотачивается на беге. Разгоняется на свой максимум, торопясь как можно скорее вымотать себя и выкинуть все эти болезненные мысли из головы. И у него это получается. Но вечером тошнотворные, вызывающие спазмы в животе картинки настойчиво возвращаются, потому что из окон дома он видит, как Чиа виновато крадётся вдоль бассейна, поглядывая на Чонгука на другом конце, который вылавливает сачком налетевшие за день малиновые лепестки азалии. Чонгук на сестру не смотрит, словно знает, что за ними следят. И Чимин резко отворачивается от окна, потому что его одержимость этим парнем уже приобретает нездоровый характер, и лучше избегать любого контакта, даже визуального, если он не хочет узнать, чем в ином случае всё закончится. Ничем хорошим. Чимин следует выбранной тактике на протяжении последующих дней. Чиа усвоила урок с первого раза, жаль только, что ненадолго. Скоро она оправится от потрясения и попробует начать всё заново — они через это уже сотни раз проходили. Чонгук избегает проблем, поэтому избегает его сестру: каждый раз, как та оказывается в поле его зрения, он сразу же меняет траекторию и вид деятельности, выдерживая между ними максимальную дистанцию. Чимин случайно замечает это пару раз и не может избавиться от какого-то злорадного удовлетворения, что двое голубков теперь не могут вот так при свете дня беззаботно друг другом наслаждаться. К бассейну Чимин больше не выходит. Он проводит своё время в хорошо кондиционируемом зале с большей пользой. Сидит на утренних брифингах, онлайн совещаниях и рабочих планёрках, избегая самой мысли поехать в офис в самый центр раскалённого города, где уже плавится асфальт, и чувствует, как тема Чонгука понемногу его отпускает. И именно в тот момент, когда он практически справляется с собой, своими переживаниями и этой необъяснимой, неправильной тягой к их временному садовнику, они сталкиваются друг с другом лицом к лицу. И этой встречи никак не избежать. Поздний вечер. Чимин, уверенный, что Чонгук уже уехал домой, выходит подышать свежим воздухом. Идёт босиком по ещё не остывшей за день плитке, присаживается у борта бассейна, чтобы потрогать мерцающую голубую воду. Как же хочется туда нырнуть… Но страшно. Его не пугает только глубина джакузи, открытая вода — не для него. Он несколько раз тонул в детстве, и ему хватило этих впечатлений на всю оставшуюся жизнь. Оставив бассейн позади, он идёт по освещённым дорожкам вглубь сада, двигаясь к парковой части территории, где только деревья и газоны. Ему хочется прогуляться по прохладной, мягкой траве, поваляться в ней, плевать, что прямо в белой одежде — он никогда не заморачивается о таких вещах. И в тот момент, когда он уже приглядывает себе местечко, где хочется лечь, раскинуть руки и ноги в разные стороны и уставиться в усыпанное звёздами небо, включается система автоматического полива. Первые же веера разбрызгиваемой воды попадают на него, и Чимин только успевает зажмуриться, чтобы вода не брызнула в глаза. — Твою мать… — выдыхает он, протерев лицо, и смотрит на себя: почти мокрый насквозь. Хлопковая рубашка стремительно впитала влагу и теперь мерзко липнет к коже, просвечивающей сквозь неё. В какой-то лёгкой панике, словно в любой момент из кустов может выскочить отец, он оттягивает мокрую и потяжелевшую ткань от своего бока, чтобы скрыть татуировку на рёбрах, но со спиной так уже не прокатывает: пройдя по дуге полукруга, другой веерный распылитель поливает его с ног до головы вместе с газоном. Чимин стонет, запрокидывая голову назад, спрашивая себя, за что в этот раз высшие силы его наказывают… Будто недостаточно было родиться в этой семье. Понимая, что бегать между распылителями и пытаться увернуться от струй бесполезно, он и так мокрый до нижнего белья, Чимин решает не спеша, не теряя гордости и самообладания, пойти обратно. И в тот момент, когда он разворачивается, видит Чонгука, который ожидал увидеть Чимина здесь ещё меньше, чем Чимин его. Он замирает на полушаге, Чонгук тоже цепенеет, понимая, что натворил: включил систему автополива, даже не проверив, есть ли кто-то на газоне. И этим кем-то ещё и оказался Чимин — Чонгуку остаётся считать только секунды до момента, как в этот раз его точно убьют. Чонгук непроизвольно спускается взглядом со стремительно наполняющегося яростью лица Чимина ниже. Смотрит, как белая рубашка неприлично липнет к подтянутому телу, подчёркивая весь рельеф: Чимин бросил попытки удерживать ткань на расстоянии. И Чонгук замечает слабый силуэт чернильной надписи на рёбрах, которая врезалась в память ещё тогда, месяц назад. Чонгук помнит эту татуировку, которая виднелась не полностью из-под широкой майки с глубокими вырезами для рук. Страшно хотелось дотянуться рукой и пальцами оттянуть эту несчастную ткань, которая скорее не прикрывала чужое тело, а гнусно дразнила, оголяя частично — и наконец рассмотреть чёрные буквы на светлой, шёлковой коже. Он помнит: она на ощупь именно такая. От воспоминаний сердце учащает свой бег, а кровь повышает градус, но окончательно последние капли трезвости из Чонгука выбивает вид чужих затвердевших тёмных сосков, просвечивающих сквозь мокрую ткань рубашки. В горле пересыхает, и Чонгук не может припомнить, когда ещё с ним творилось нечто подобное — из-за какого-то парня. Что за дурманящая аура у этого голубоглазого дьявола? — Это ты сделал? — недобро сощуривается Чимин. Ему даже ответ не требуется. Кто ещё? Весь вопрос лишь в том, специально или нет, и он пытается понять это по смазливому лицу этого мерзавца. — Простите, я не знал, что кто-то будет в этой части двора в это время, — говорит Чонгук, силой заставив себя отлипнуть глазами от открывшегося ему возбуждающего вида. Виновато кусает губу, цепляя зубами серёжку пирсинга. И вместо того, чтобы взорваться от ярости, Чимин зависает на этом незначительном жесте. Не может и не успевает это проконтролировать: глаза сами спускаются на чужие губы, вглядываются так жадно, словно это последний раз. Вот… чёрт. Он сжимает кулаки и челюсти, стараясь взять себя в руки и перестать пожирать Чонгука глазами, потому что между ними нет пятидесяти метров бассейна, и с расстояния всего в пару десятков метров иначе интерпретировать взгляды Чимина, который даже без солнцезащитных очков, уже невозможно. Чонгуку осталось отработать всего пару дней. Оговоренный срок подходит к концу, и несмотря на то что он успел несколько раз накосячить, ему хочется продлить свою работу в этом особняке. И нет, дело тут совсем не в сумме чека, от нулей которой у другого бы уже перехватило дыхание и загорелись глаза. Всё дело в Чимине. Да, Чонгук уже успел заработать себе хреновую репутацию из-за Чиа, но его это совсем не останавливает. Ему будто хочется реабилитироваться перед Чимином. Вот только как? И есть ли смысл? Но несколько откровенных взглядов, которые Чонгук успел на себе поймать, внушают уверенность. И даже если Чонгук их ошибочно интерпретировал и Чимин так смотрел на него по другим причинам, попытаться всё равно стоит. Судьба будто даёт ему второй шанс, который он по своей глупости и трусости упустил в первый. Чонгук не выглядит так, будто уссывается от восторга, что его шалость удалась и он так удачно Чимину отомстил за то, что тот обломал ему, возможно, лучший секс в его жизни. Чонгук выглядит снова… виноватым. И Чимин отчаянно не хочет верить очередной лжи, но видит эти чёрные, бездонные глаза — и тонет в них. Его кулаки медленно разжимаются, сердце колотится уже где-то под горлом от охватившей его вновь истомы, отнимающей силы и волю… и ведь даже не скажешь себе теперь, что это из-за жары у него голова кружится и скачет давление. Разбрыгиватель возвращается в исходную точку, и Чимин только закрывает глаза, позволяя воде снова полить себя с ног до головы — и ни единый мускул не дёргается на его полностью расслабленном лице. Он не видит, как Чонгук порывается было в его сторону: то ли хочет закрыть собой от воды, то ли увести подальше, — но когда снова открывает глаза, замечает, что на метр или два тот стоит ближе, опять застыв в нерешительности. — Иди сюда, — говорит Чимин, и на его губах появляется тонкая, не предвещающая ничего хорошего улыбка. — Давай-давай, иди сюда, — повторяет он елейно, таким обманчиво сладким голосом, что от него мороз по коже. И указывает рукой на землю перед собой, где Чонгуку следует быть. Не одному же Чимину мокнуть? Терять ему нечего, и раз уж этот наглец устроил ему тут незапланированные ночные водные процедуры, пусть тоже поучаствует. Чонгук не сразу соображает, в чём кроется подвох. Всё так же виновато трёт обе взмокшие от охватившего его волнения ладони о рабочий комбинезон, лямки которого спущены вниз и бесхозно висят где-то в районе бёдер. Свободная майка заметно вздымается на груди от глубокого дыхания: Чонгук словно использует дыхательное упражнение, чтобы успокоиться. Ему кажется, что Чимин просит помощи. Слепой глупец. Развели, как ребёнка. Но Чонгук подаётся вперёд, приближаясь к Чимину, и только в последний момент, когда капли воды попадают на его светлую, слегка испачканную в земле майку, понимает, что сейчас происходит. Хочет рефлекторно отскочить назад, но чужая рука вдруг хватает за ткань на груди и рывком тянет вперёд. От неожиданности Чонгук теряется, не сопротивляется, а наоборот, всем весом подаётся навстречу. Вода окатывает его и Чимина щедрым, прохладным потоком: сначала сверху вниз, а потом снизу вверх. В этот раз Чимин глаза не закрывает. Смотрит на Чонгука, который стоит от него в полушаге, так близко, как они ещё ни разу не были. Отстранённо, краем сознания, Чимин замечает, что Чонгук выше его, но едва ли в состоянии вообще думать и анализировать сейчас. Он всё никак не отпускает его майку, схватившись за неё, чтобы не дать Чонгуку упасть — Чимину показалось, тот оступился, сделав шаг назад. Чимин натягивает тонкую, уже мокрую ткань на кулак, сжимая сильней. Он понял свою фатальную ошибку ещё в тот момент, когда Чонгук начал приближаться. Каждый его шаг заставлял пульс Чимина разгоняться всё быстрее, и к тому моменту, как между ними остался метр, Чимин уже едва мог дышать от охватившего его жара, распалявшегося под этим взглядом. Чимин до сих пор не отводит глаз, смотря прямо на Чонгука. Тяжело, учащённо дышит, не замечая, сколько проходит времени, но они оба по-прежнему не двигаются. А потом Чимин вспоминает, кто перед ним. Очередной трахарь его сестры, лучший кобель и производитель среди всех, кого она смогла найти, а искала она, как всегда, тщательно и долго. Это не отвращение, но Чимин морщится, когда у него болезненно простреливает где-то за грудиной. И наконец выныривает из этого вязкого наваждения. Отпускает майку Чонгука и толкает его в грудь, вынуждая отступить. Ждёт, когда разбрызгиватель опять намочит их обоих, после чего обеими руками зачесывает мокрые волосы назад, открывая свой красивый лоб. Машинально слизывает попавшие на губы капли и прохладно произносит: — Мой тебе совет: держись от моей сестры подальше. Чонгук не знает, с кем связался. Чимин делает ему последнее одолжение перед тем, как уйти: даёт предостережение, которое спасёт Чонгуку в итоге жизнь. Но Чимин не знает, что Чонгук для себя уже всё решил. И что в этом совете нет абсолютно никакого смысла, ведь Чонгука не интересует Чиа, от слова «совсем». Чимин даже не подозревает, на кого в действительности направлен интерес Чонгука. Он улыбается сказанным словам, едва не отдаёт честь, как солдат, принявший приказ. Заглаживает широкой ладонью мокрые блондинистые волосы назад, стирая влагу после с лица. Оборачивается вполоборота, глядя вслед удаляющемуся расслабленной, неспешной походкой Чимину. И, определённо, радуется этой непредвиденной своей очередной оплошности, потому что замечает под прилипшей мокрой рубашкой ещё одну тату, которой точно не было в прошлый раз. Всего лишь силуэт, не разобрать, но просвечивающиеся чернила вдоль позвоночника только разжигают интерес. Татуировка свежая, насыщенно чёрная, и Чонгуку до безобразия хочется увидеть, узнать, что там. И внезапно возникает вопрос: есть ли у Чимина ещё где-то татуировки? Перед тем, как закончить наконец свою смену и уйти, Чонгук успевает ещё разок оказаться под струями разбрызгивателя. Он стойко выдерживает, не двинувшись с места, — ему очень нужно остыть, кажется, ещё чуть-чуть — и задымится.

***

Чимину ещё ничего не говорят, но когда он видит своего секретаря, который без спроса входит в конференц-зал, по её испуганному лицу он моментально понимает: что-то случилось. — Прошу прощения, я отлучусь, — извиняется он перед своими сотрудниками, встаёт из-за стола переговоров и максимально спокойным шагом, насколько у него получается, идёт к выходу. — Господин Пак, — лепечет секретарь, стоит им выйти за дверь в фойе, где никого нет, и взволнованно докладывает: — Только что по внутренней связи пришёл сигнал, что охрана вашего дома вызвала полицию. — Что случилось? — сразу спрашивает Чимин, напряжённо всматриваясь в лицо девушки, будто та может от него скрыть важную информацию. Она проработала у него уже больше трёх лет, показав не только свой профессионализм, но и высокую стрессоустойчивость. Но именно сегодня выдержка ей изменяет, и она вся сжимается под давлением его взгляда. — Я-я не знаю, я сразу побежала, чтобы Вам сообщить… Чимин больше не тратит время на бессмысленные разговоры: решительно обходит секретаря, бросив ей, чтобы отменила весь его график на сегодня, и, переходя с шага на бег, останавливается у скоростных лифтов. Быстро прикладывает карту доступа, нервно дёргая шеей. Все его личные вещи, включая телефон, остались в офисе, так что позвонить домой он не может — он не станет терять время и возвращаться. В голове появляются предположения одно хуже другого. После смерти мамы отец превратил дом в крепость: вышки по периметру отслеживают даже птиц, чтобы ни один дрон не пролетел. Что это грабители, исключено. Значит, кто-то из наёмных рабочих. Но они все проверенные годами, никого нового они не нанимали… Разве только… Чон Чонгук! Что сделал этот ублюдок?! Чимин ударяет рукой по закрытым дверям лифта — что же так долго?! Как только кабина приезжает, он сразу нажимает на кнопку верхнего этажа парковки. Машина ждёт его там, в ней ключи, но водительских прав нет. Чимин вспоминает об этом, когда уже нажимает запуск двигателя и дёргает вариатор, снимая автомобиль с режима парковки. Плевать. Автоматические ворота едва успевают открыться наполовину, как Чимин, пользуясь низкой посадкой машины, вылетает с подземной парковки, не тормозя, только чудом не зацепив ворота крышей. С визгом колёс, вывернув руль на скорости, он выезжает на дорогу, едва не задев ехавший по крайней полосе автомобиль. Игнорируя возмущённое гудение сзади, он сразу же перестраивается в скоростной ряд и летит к развязке. По платке до дома ехать сорок пять минут. Чимин укладывается в двадцать, выжав из спортивного автомобиля почти его максимум и собрав щедрую коллекцию штрафов за превышение скорости, но папа ему их простит. Не та ситуация, когда Чимин переживает о своей репутации и акциях компании. Сбавив скорость только на дороге, ведущей к их дому на холме, Чимин плавно съезжает к площади перед воротами, заставленной не только полицейскими автомобилями, но и машинами репортёров, которые слетелись тут же, будто голодные акулы, почуявшие за милю запах крови. Чимин выходит из машины, всматриваясь в каждое лицо, которое видит, пытаясь понять, насколько всё плохо и что ждёт его, когда он переступит порог своего дома… При виде машины скорой помощи ему резко становится дурно, и он замедляет шаг. Если снова кого-то убили… Если это Чиа… И тут Чимин видит его. Двое полицейских сопровождают к своей машине Чонгука, на руки которого накинута ткань, чтобы скрыть наручники. На нём его стандартная рабочая одежда, волосы как обычно собраны в хвостик, но выбившиеся пряди спадают на лицо, и Чимин плохо разбирает выражение на нём. Но от одного вида Чонгука внутри всё холодеет. Чимин прирастает к месту, даже произнести ничего не может, в голове каша. Кто-то окликает его по имени, высокий женский голос зовёт его: «Господин! Господин Чимин!», и полиция притормаживает, зная, что он владелец дома. Чонгук поднимает голову, и их взгляды с Чимином встречаются: как и раньше, Чимин не может отвести от него глаз. Но теперь по другой причине. Полицейские коротко переговариваются между собой. Один отходит и идёт в его сторону, а второй сажает Чонгука в полицейский автомобиль на заднее сиденье. Чимин теряет его из виду. Он не увидел на нём крови, но это ещё ничего не значит. Если эта мразь что-то сделала его сестре… Чимин его собственными руками разорвёт на части. Он его из-под земли достанет, чего бы ему это ни стоило — Чонгук за всё расплатится, Чимин заставит его ответить и понести наказание, не предусмотренное гуманными законами. В его семье вопросы крови решаются кровью. — Господин Пак Чимин? — спрашивает его полицейский и дежурно представляется. — Что случилось? Где моя сестра? Что с ней? — сразу спрашивает Чимин. — Пройдёмте в дом, — предлагает он: слуги закона не привыкли к бесконечным вспышкам фотоаппаратов. Чимин же попросту не обращает на них внимания: это часть его жизни. Он давно смирился. Дома он видит их гувернантку. Она не рыдает, но бледная и напуганная. Его самого начинает потихоньку отпускать. Если бы это было место преступления, его бы в дом не пустили, а тут бы уже повсюду работали оперативники. Хотел бы Чимин всего этого не знать и не помнить… Их встречает главный офицер, представляется и докладывает о том, что случилось и какие были приняты меры. Чимин выслушивает его, но всё, что его по-прежнему волнует, это: — Где моя сестра? — Она у себя. С ней врачи. — Я могу пойти к ней? — Конечно. Мы уже взяли у неё показания. Чимин кивает и быстро идёт к лестнице. Взбегает на второй этаж, видит открытую дверь в конце северного коридора и спешит туда. И на пороге сталкивается с врачом и фельдшером, которые уже выходят. Чимин кланяется вежливо, отходя в сторону и пропуская их, и быстро заглядывает внутрь: видит, что Чиа лежит на кровати, укрытая одеялом, и к столбу балдахина её кровати подвешена капельница. — Как она? — он с тревогой смотрит на врача. Мужчина с сединой на висках, повидавший и не такое, поправляет очки и говорит: — В шоке, но с ней всё в порядке, не переживайте. Если Вас будет что-то тревожить в её состоянии или поведении, обязательно обратитесь к специалисту, не откладывайте. У любого стресса или травмы есть отложенные последствия. Чимин благодарит за помощь и заходит в спальню сестры, закрыв за собой дверь. Чиа будто бы спит. Он подходит ближе, бегло осматривая её: кожа загорелая и ровная, сколько ни всматривается, не находит ни на намёка на синяки или другие повреждения. На лице — потекший от слёз макияж, но тоже никаких следов побоев. Он медленно выдыхает: похоже, всё обошлось. Осталось только понять, что вообще произошло. — Чиа, это я, — тихо зовёт он её, присев рядом на кровать. Накрывает её руку своей и сжимает её пальцы. Они горячие. Обычно, когда сестра волнуется, переживает или боится, её руки становятся ледяными. Но он не обращает внимания на эту мелочь: его больше волнует, как Чиа себя чувствует. — Как ты? — Нормально, — еле шевеля губами, отвечает она, по-прежнему не открывая глаз. Чимин тянется рукой к её волосам и нежно гладит по ним. — Всё хорошо, я дома… ты в безопасности, — ласково говорит он, как всегда утешал её в детстве, когда у Чиа случались панические атаки из-за любых громких звуков. Больше всего она боялась грозы, и Чимин прятался с ней в шкафу, крепко держа за ледяные руки, пока она вся тряслась от страха. Наверное, врачи добавили в капельницу успокоительное: Чиа выглядит больше отдыхающей, чем приходящей в себя. Чимин не решается спросить о том, что произошло, потому что боится вызвать бурные эмоции, с которыми Чиа в таком состоянии вряд ли справится. Но ему очень важно знать: — Чиа… он ничего с тобой не сделал? Он помнит полицейскую формулировку «попытка изнасилования», значит, самого изнасилования не произошло, иначе врачи бы это сразу выяснили и зафиксировали. Вопрос в том, насколько удачной была эта «попытка». Чиа поджимает губы — не так, как когда пытаешься сдержать слёзы и дрожит подбородок, а скорее недовольно или даже обижено. Это миг, но Чимин, не сводящий глаз с её лица, успевает это заметить. Что-то не так. Он это чувствует, но объяснить себе пока не может. — Я не хочу об этом говорить, — отвечает сестра и забирает руку. — Пожалуйста, уходи. Я хочу побыть одна. Чимин хмурится ещё больше от её слов. Если бы Чиа действительно было больно, плохо или страшно, она бы уже со слезами кинулась ему на грудь и вцепилась в него мёртвой хваткой, умоляя не бросать её и не оставлять одну. Если же она под сильнодействующими транквилизаторами, то не смогла бы отвечать так собранно и связно. — Чиа, — мрачно роняет он, и изменение в интонации звучания его голоса заставляет сестру мелко вздрогнуть. Чимин это снова улавливает и уже открыто давит: — Быстро говори, что здесь произошло. — Оставь меня! — она пробует сесть на своего любимого конька и закатить истерику, даже демонстративно поворачивается к Чимину спиной, едва не выдернув катетер, забыв, что она под капельницей, но Чимин на это больше не ведётся. — Чиа, моё терпение на исходе, — рычит он на неё. Хватает её за плечи и силой переворачивает обратно, заставив посмотреть на себя. Встряхивает её, чтобы она быстрее вышла из образа, и требует: — Какого чёрта здесь происходит?! — Он хотел меня изнасиловать! — кричит она ему в лицо. — Думаешь, я в это поверю?! — кричит на неё Чимин в ответ и снова встряхивает с такой силой, что голова сестры ударяется о мягкое изголовье. — Это ты его насиловала своими взглядами всё это время! Ты его притащила в свою спальню, уже во второй раз — чего ещё ты от него хотела?! — Он мне отказал! — наконец звучит правда. Чиа яростно вырывается, и у неё снова текут слёзы. Но не жертвы, пережившей насилие, а эгоистичной, избалованной и капризной девчонки, не получившей желаемого. — Этот гад… Кем он себя возомнил?! Кто он такой, чтобы мне отказывать?! Я пустила его в свой дом, я платила ему деньги, да он должен быть мне благодарен за то, что я его вообще выбрала! А он оттолкнул меня и сказал, что я ему неинтересна. Что значит «неинтересна»?! Имбецил… Чимин вскакивает с кровати, не справляясь со своими эмоциями. У него и так были нервы на пределе, а сейчас они сдают окончательно. Он отходит от сестры подальше, чтобы самому её не прибить — руки так и чешутся. — Ты идиотка! — рявкает он на неё. — Конченая, чтоб тебя, дура! Ты человеку жизнь сломала, ты понимаешь?! Просто так, ни за что — взяла и разрушила! — Так ему и надо! Пусть сгниёт за решёткой, — скрещивает руки на груди Чиа, не собираясь признавать свою вину, потому что её не чувствует. Чонгук задел её гордость своим отказом, а ведь Чимин ему говорил — говорил же! — чтобы тот держался от этой придурочной подальше! Чонгук его послушал?! И где он после этого?! — Я с тобой потом разберусь, — обещает ей Чимин, и его голос дрожит от еле сдерживаемой ярости. — Только попробуй отцу что-нибудь наплести, он сейчас далеко, а ты здесь одна со мной, — и сразу же об этом пожалеешь. Я тебя серьёзно предупреждаю. Сиди тут и не рыпайся, пока я не вернусь. Позвонишь папе или ответишь на его звонок — ты труп. Чиа бледнеет, внемля угрозе. Вспоминает, почему брата боится и почему его злить нельзя. Не кивает и ничего не отвечает, но Чимину это уже неважно. Он вылетает из её комнаты и бегом проделывает обратный путь до холла. Офицер ещё не уехал, и Чимин узнаёт у него адрес полицейского участка, куда везут Чонгука. Он садится в свою машину и даёт по газам — торопится, и так потеряв слишком много времени. Уже знает, что должен сделать, но не знает, получится ли. Гонит от себя эти мысли и вдавливает педаль газа в пол. Он всё для себя решил.