На гребне волны

      Чонгуку всё происходящее кажется какой-то неудачной шуткой — и будто не с ним. Он мог предположить разные варианты развития событий, откажи он этой девице, но точно не то, что она съедет с катушек и вызовет полицию, обвинив его в попытке изнасилования. И даже если он сейчас с пеной у рта будет доказывать, что это не так и вообще его привлекают исключительно мужчины, ему никто не поверит. Уверен, в полиции пели и не такие песни, лишь бы избежать наказания. И несмотря на то что это будет чистой правдой, ему не поверят. Чонгук тяжело вздыхает и кусает губы, понимая, насколько абсурдна ситуация, но для него почти безвыходная. Обиженная богатенькая девка — ей не составит труда надавить на полицию, чтобы добиться желаемого. Мстительная сучка. Не более. Но Чонгук с детства привык искать в людях хорошее. Как и в этот раз, он даже представить себе не мог, что всё обернётся именно так. И слова Чимина о том, чтобы он держался от его сестры подальше, сейчас заиграли совсем другими красками. Но думать об этом теперь уже поздно… Полицейская машина паркуется возле участка, и Чонгука, не церемонясь, вытаскивают из салона, грубо дёргая за локоть, словно он сопротивляется. Сажают в комнату для допроса, оставляя ждать. И проходит, по ощущениям, около получаса. Чонгук не имеет привычки носить на работе наручные часы — мешаются страшно, а потому он вымученно выдыхает, потеряв счёт времени, и обессиленно запрокидывает голову назад. Закрывает глаза и прокручивает запястья в наручниках: кожа покраснела и раздражена грубым металлом, неприятно. Он едва не смеётся от того, что умудрился вляпаться во что-то подобное. Юнги говорил ему, что его доверчивость и иногда детская наивность когда-нибудь вылезут Чонгуку боком. А ведь оказался прав, проницательный говнюк. Чонгук даже не может сейчас описать собственные чувства, всё будто стянуло вакуумом. И мыслей столько, что хоть стреляйся: начиная от того, что теперь будет с ним и его будущим, которого уже, очевидно, нет; и заканчивая — снова — Чимином. У Чонгука до сих пор перед глазами его вспарывающий на живую взгляд, которым тот смотрел на него, когда Чонгука сажали в полицейскую машину. И вроде бы Чонгуку надо злиться на ситуацию, на Чиа, на Чимина, и на их проклятую семейку, но Чонгук не может. Не на Чимина. И Чимин ведь правда не виноват, он не в ответе за свою сестру и предупреждал его, а Чонгук не придал значения этим словам, ослеплённый своими чувствами. На этой «прекрасной» ноте, на всём можно смело ставить точку, жирный крест, надгробие с надписью «отчаянный дурак». Чимин — птица не его полёта, а потому Чонгуку стоило отступить ещё тогда, когда он впервые попал в дом Паков и увидел масштабы своего поражения. Виноват в этом всём только он сам, но обида на несправедливость всё же подступает к горлу. Дверь в допросную резко распахивается, и в комнату неспешно входит участковый. Небрежно бросает на стол свой телефон и полицейский значок. Представляется, соблюдая формальности, после чего переходит к делу: — Ну-у-у… что ж, плохи твои дела, парень, — устало вздыхает, явно не горя желанием разбираться с этим делом. Таких у него по паре штук в день как минимум. Ничего нового. К тому же, семья богатая: паренёк перед ним конкретно влип. Чонгук даже не пытается оправдываться. Просто наблюдает за тем, как полицейский пролистывает относящиеся к делу бумаги, показания свидетелей и освидетельствование медиков. Смотрит на Чонгука при этом абсолютно безразлично, будто и вовсе сквозь него. — Не буду спрашивать, зачем ты это сделал: вопрос бессмысленный. Ты не обязан свидетельствовать против себя и имеешь право хранить молчание, но я советую не усложнять. Если признаешь вину, в суде это зачтётся. Напишешь чистосердечное, твой адвокат сможет уменьшить срок, — ровно и заученно говорит участковый, потирая переносицу пальцами. Чонгук готов было открыть рот, чтобы хотя бы поинтересоваться, какой же срок ему светит, как в комнату кто-то заходит. Допрос, а точнее пока только монолог офицера прерывает другой сотрудник полиции. Он что-то шепчет участковому на ухо, а затем они оба выходят из помещения, ничего не сказав, оставив Чонгука снова ждать. И сейчас он начинает уже не волноваться о своей участи, а раздражаться, что всё длится слишком долго. Влепили бы обвинения, и дело с концом — будто для копов это впервые. Что зря воздух сотрясать, если все прекрасно понимают, что Чонгуку никто не поверит и помогать от чистого сердца никто не станет. Никому нет дела до таких, как Чонгук, когда дело касается таких, как семья Паков. И снова чёртово ожидание. Нет даже грёбаных часов на стене, чтобы понимать, насколько сильно всем насрать. Чонгук сдувает с лица светлые пряди: в комнате жарко, кондиционером даже и не пахнет. Конечно, зачем же преступникам такая роскошь. Волосы липнут ко лбу, что тоже жутко раздражает. Чонгук убирает их пальцами, подняв скованные наручниками руки. Долбаное железо. На этот раз проходит меньше времени, чем тогда, когда его только сюда привели. В комнату возвращается уже не участковый, а другой офицер. Молча снимает с Чонгука наручники, не объясняясь, и тянет за локоть, поднимая со стула. — В чём дело? — ничего не понимая, спрашивает Чонгук, хмурит брови. — Считай, что у тебя появилась фея-крёстная, — всё, что произносит молодой офицер с насмешкой, и выводит Чонгука из допросной в основное помещение. Чонгук послушно идёт следом, переставляя ноги, но всё ещё ничего не понимает. Осматривается, растирает пальцами запястья, почти шипит, потому что стёртая кожа болит. Опускает голову вниз, нормально зачёсывая выбившуюся чёлку назад. Медленно поднимает глаза и натыкается на стоящего в конце помещения, почти у самого выхода, темноволосого молодого мужчину, который нервно теребит ролекс на запястье. Узнавание моментальное, как вспышка осознания. Чонгук думает: ему мерещится. Не понимает, что здесь делает Пак Чимин. И по логике, Чонгуку должны были влепить обвинение со всеми отягчающими и сразу отправить в следственный изолятор, где он бы дожидался суда. Но вместо этого его отпустили, без объяснений, расписок и заполнения каких-либо ещё никому ненужных бумажек. Когда Чонгука приводят, наручников на нём уже нет, но вид у него не очень. Чимин цепко оглядывает его с ног до головы, чтобы убедиться, что «его собственность» не попортили — Чонгук обошёлся ему в приличную круглую сумму, и это Чимин ещё не оплатил работу адвокатов. И если он найдёт на Чонгуке хоть один синяк, который оставил не он сам, сразу потащит на освидетельствование в больницу, и эти птички в чёрной форме и погонах запоют райскими голосами на все лады, лишь бы дело не дошло до суда и огласки СМИ. — Разберитесь с остальным, — велит Чимин двум своим адвокатам, которые приехали раньше, получив от него задание, и уже всё уладили. Чимин, заехав в офис, привёз только свою чёрную карту, чтобы внести залог — к этому моменту все формальности уже были соблюдены, нужные бумаги составлены, и он не глядя поставил свою подпись. Двое представительного вида мужчин в строгих костюмах кивают и отправляются дальше бороться с бюрократической машиной. Чонгук неуверенно подходит, потому что офицер указывает ему двигаться в этом направлении, и Чимин ещё раз пристально Чонгука осматривает. Замечает следы от наручников, но под одеждой ни черта не видно. Ладно, раздеться заставит потом, не здесь, а то их могут не так понять. — Пошли, — коротко говорит он Чонгуку, разворачивается и идёт к выходу. Чонгуку ничего не остаётся, как последовать за ним, если он, конечно, не желает тут остаться. Чимин уверен: не желает. И точно хотел бы вообще никогда не знать, как выглядит допросная комната изнутри. Чимин выходит из отделения на парковку. На ней только служебные автомобили, свой он бросил самостоятельно парковаться на платной через улицу. Придётся ещё раз прогуляться под этим адским пеклом. Он щурится, подняв глаза на испепеляющее солнце, и надвигает обратно на глаза солнцезащитные очки. Так лучше, но не сильно. Белая рубашка от жары не спасает, но хоть чёрный пиджак оставил в авто. Ему бы к кондиционеру или на худой конец в тень… Хорошо, если Чонгук со всеми вопросами, которые у него буквально отображаются на лице озадаченностью и растерянностью, дотерпит до машины. В прохладном салоне Чимин хотя бы будет в состоянии на них ответить. Наверное… Он сам не до конца понимает, что делает. Зачем вмешался, зачем тратит деньги, силы и нервы; почему сам влипает в неприятности и создаёт себе проблемы; с какого перепугу хочет Чонгуку помочь — или, вернее будет сказать, его спасти? Ответ на эти вопросы один, и он неприятно мелькает где-то на периферии — Чимин изо всех сил его не замечает и отмахивается от него, как от назойливой мухи. Может, он просто моралист и топит за восторжествование всемирной справедливости — такое ведь бывает? По нему разве не видно, как сильно он любит людей и стремится всем помочь? Чимин усмехается своим самоироничным мыслям и, даже не взглянув на Чонгука, решительно выходит из-под козырька здания — перед смертью всё равно не надышишься. Широко шагая, он стремится как можно быстрее пересечь плавящееся море асфальта и успешно финишировать у своего автомобиля, который снимает с блокировки двери и приветственно моргает аварийкой при его приближении. Двигатель всё это время работал, как и система климат-контроля, и Чимин, быстро нырнув на водительское сиденье, будто оказывается в Раю. — С возвращением, господин. Включить вашу любимую музыку? — приветливым женским голосом встречает его искусственный интеллект, и Чимин касанием к бортовому компьютеру вырубает его на хрен. Дальше сам разберётся. Ему бы для начала понять, что теперь делать с Чонгуком, который догадался, что сесть придётся рядом: автомобиль четырёхместный, но двери только две, и Чимин ему не швейцар, чтобы двери перед ним открывать. Чонгук справляется сам и максимально аккуратно, примерно представляя — на самом деле нет —сколько эта тачка стоит, садится. Не понимает, как ему закрыть дверь, оставшуюся наверху, как та сама плавно опускается вниз и закрывается. Чимин, развернувшись к Чонгуку в полкорпуса, не сводит с него пристального взгляда, но за чёрными очками этого не видно. Тем не менее, Чонгук ощущает его как давление на коже. Чимин никуда не трогается с места, сидит в обманчиво расслабленной позе, широко расставив ноги, и будто ждёт, что Чонгук первым начнёт разговор. Чимин предчувствует: он будет неловким. Выслушивать попытки Чонгука выкрутиться из щекотливых ситуаций уже входит в список его скудных повседневных развлечений. — Почему меня отпустили? — идиотский вопрос, но Чонгуку ничего иного не приходит в голову. Он понимает, что Чимин внёс за него залог, и стоило бы начать с благодарности, но… — Потому что ты не виновен, — озвучивает Чимин очевидную вещь. А что, Чонгук думает, раз семья Паков богата, им теперь закон не писан и они могут и серийного маньяка отмазать, предложив взятку кому надо и заткнув баблом всех несогласных? Чонгук в самом деле дурак или прикидывается? — Откуда Вы знаете? — на лице Чонгука по-прежнему удивление, недоумение и почему-то… страх. Страх того, что может последовать за этим щедрым жестом. Он ненавидит быть в долгу. А тут… долг несоизмерим. Он всего лишь студент последнего курса архитектурного факультета, подрабатывающий на разного типа работах. От родительских денег Чонгук отказался слишком давно, да и связи особой он с родителями не поддерживает: с тех пор, как Чонгук открыто заявил им о своей ориентации, он для них буквально перестал существовать. Не было ни ссор, ни истерик, ни отрицания, ни попыток «переделать» — родители будто вообще решили не заморачиваться на этот счёт. Проще сделать вид, что ничего не было и сына у них теперь тоже нет. Чонгук с раннего возраста принадлежит сам себе и несомненно этому рад. Он не богат, не купается в роскоши, но он счастлив. Душой и телом. Он ни от кого не зависит и никому ничем не обязан. Он самостоятельно платит за своё обучение, имея хорошую стипендию; арендует небольшую квартирку недалеко от университета и занимается тем, что ему по душе. Тотальная свобода. И сейчас, когда на его плечи ложится огромный долг, это буквально сковывает руки не хуже полицейских наручников. Он ещё даже не слышал и не видел суммы, но количество нулей в ней определённо затянут удавку на его шее. Совсем не в такой ситуации и не в таком положении он хотел бы оказаться, особенно с Чимином… — А ты хочешь доказать мне обратное? — с невольным удивлением и усмешкой спрашивает Чимин. Он снова надевает очки ободком, уже не скрывая своего насмешливого взгляда, от которого у Чонгука ускоряется пульс. Он вспоминает тот вечер, когда они были ещё ближе и также видели глаза друг друга, и Чимин так смотрел на него… — Нет. Конечно, нет. Просто я думал, что мне никто не поверит. Она ведь ваша сестра, — и снова взгляд Чонгука наполняется виноватым оттенком. А у Чимина почти рука дёргается прикоснуться к медовой коже на щеке и заставить этого паренька посмотреть на себя иначе. Потому что ещё немного — и эти оленьи глаза задушат в Чимине последние остатки самообладания. Вместо этого он кладёт руку на подлокотник между их сиденьями и сжимает его край. — Именно поэтому я верю тебе, а не ей. Я слишком хорошо знаю свою сестру. И моя просьба держаться от неё подальше касалась не только того, чтобы не лезть ей под юбку, — тяжело выдохнув, отвечает Чимин, сжимая пальцы сильнее: Чонгук так близко, так непозволительно близко, но не дотронуться. Кожаная обивка скрипит. — Спасибо, — благодарственно пытается поклониться Чонгук, но в машине это крайне неудобно, поэтому обходится лишь кивком головы. — Теперь я Вам должен. Позвольте выплатить долг. Знаю, он большой, поэтому приму любое Ваше предложение, — абсолютно серьёзно говорит Чонгук, а Чимин скрипит зубами: зря он приехал, надо было решить вопрос дистанционно через генеральную доверенность, тогда Чонгук бы никогда не узнал, кто внёс за него залог. Но Чимин не мог не приехать: ему нужно было своими глазами убедиться, что Чонгук в порядке. И если бы это было не так, присел бы на внушительный срок уже кто-то другой. В голове Чимина сложившаяся ситуация приобретает совсем иной смысл, другой ракурс, от которого становится трудно дышать и климат-контроль перестаёт спасать. Звучит так, будто он Чонгука законно купил и теперь волен распоряжаться им, как захочет. И Чонгук весь, от кончиков своих солнечных волос до кончиков красивых пальцев, принадлежит ему, ему одному. — Не стоит. Забудь. Считай, я исправил косяк своей сестры, — быстро отказывается Чимин, пока не передумал. Надо продержаться ещё чуть-чуть. Если он согласится, то собственноручно окунёт себя в адский котёл, обрекая на муки. Нет. Надо избавиться от этого грёбаного «Адамового яблока», которое ему так настойчиво предлагают, умело искушая. — Нет. Если бы я послушал Вас должным образом, Вам не пришлось бы ничего решать и тратить такие суммы, — упрямо настаивает Чонгук, нахмурив при этом брови. Ещё руки в боки бы упёр — и вообще песня. Да что ж такое? Почему никак не уймётся? Чимин его отпускает, говорит «лети, ты свободен», а Чонгук хочет остаться? Зачем? Почему? Чимину хочется распустить галстук, которого нет. Чёртов засранец. Вместо этого он расстёгивает верхние пуговицы на рубашке и, небрежно бросив очки на приборную панель, запускает обе руки в волосы, ещё тщательнее зачёсывая их назад, пытаясь себя успокоить и собрать разбегающиеся мысли. Но все они только о том, как Чонгук станет его персональным рабом и будет беспрекословно выполнять любые его приказы. Засада. Чимин плохой человек, но впервые в жизни он хочет поступить правильно: — Я глава семьи в отсутствие отца, и я несу ответственность за свою сестру. Это мне нужно приносить извинения за то, что по нашей вине тебе пришлось пережить. Не волнуйся, последствий не будет: мои люди всё уладят. Забудь обо всём, как о страшном сне, и живи дальше своей жизнью. Деньги — это просто деньги. Я отобью эту сумму за пару месяцев. Он сильно преувеличивает, называя такой срок, но если скажет Чонгуку, что ему отрабатывать их полгода минимум, тот снова начнёт настаивать. И тогда Чимин сдастся своим демонам, пожирающим его изнутри не первую неделю; и для него, и для Чонгука это кончится плохо. Чимин отчётливо понимает: стоит ему попробовать один раз, вкусив запретный плод, и он уже не сможет остановиться. Он заберёт у Чонгука всё, что тот сможет ему дать; высосет всё до последней капли — и не оставит от него ничего. Чимин знает, что так будет. Он не умеет по-другому. — Давай съездим куда-нибудь, — внезапно говорит Чимин и, не дожидаясь согласия, переключает вариатор. Резво сдаёт задний ход, прокручивая руль одной рукой и отслеживая выезд по зеркалам, а не автоматически включившимся на экране проекционным камерам верхнего и заднего вида. На самом деле, он редко когда пользуется искусственным интеллектом, позволяя машине рулить за себя. Ему нравится полное ощущение контроля над этим железным, мощным и послушным зверем — это создаёт иллюзию, будто он хоть что-то контролирует в своей жизни и может этим управлять. Он не просит Чонгука пристегнуться, как не пристёгивается и сам. Едет в сторону загорода, думая, куда им податься. Ему нужно туда, где, желательно, минимум людей, дорогой алкоголь и вкусная еда. На ум приходит несколько мест, но надо выбрать одно. Он не может и предлагает Чонгуку сыграть в игру: — Голубой или желтый? Не ожидавший этого странного вопроса, прервавшего долгое молчание, Чонгук теряется и неуверенно спрашивает: — Что это значит? — Просто выбери, что тебе больше нравится, — отвечает небрежно Чимин, не отрывая взгляда от дороги. Скоростной режим он не нарушает: его юристам ещё разбираться с нарушениями, которые он сегодня насобирал. — Голубой?.. — неуверенно отвечает Чонгук, не зная, какой правильный ответ, который от него ждут. Но Чимин кивает, принимая его, и резко перестраивается в крайний ряд, успев съехать на нужное им шоссе. Не привыкший к столь неожиданным и быстрым манёврам Чонгук хватается рукой за ручку над окном, и лёгкая усмешка на миг трогает губы Чимина. — Куда мы едем? — осторожно пробует задавать вопросы Чонгук. Ему неловко. Он не знает, как с Чимином себя правильно вести. Тем более, после того, что случилось сегодня. Ему до сих пор не верится, что Чимин не только не упёк его до конца жизни гнить за решётку, используя свои связи и деньги, но решил за него возникшую конфликтную ситуацию. А теперь они едут куда-то вместе, и от нереальности происходящего у Чонгука уже голова идёт кругом. Он был уверен, что Чимин ему не рад — стоит только вспомнить, как он был резок и холоден с ним и избегал его, не позволяя приблизиться. И только один раз, в тот вечер, когда Чонгук оплошал с автополивом… У него тут же бегут мурашки по рукам от ярких, волнительных воспоминаний. Сколько раз мысленно он возвращался вновь и вновь в тот момент. Представлял, что, будь он смелей и привычно напористей, он бы сделал ещё полшага вперёд и Чимина поцеловал. На его нижней губе нет пирсинга, но Чонгук его отчётливо запомнил в их первую встречу. Даже если это была обманка, она Чимину чертовски шла. Но ему идёт всё. И даже его строгий костюм, с так фривольно расстёгнутой на груди рубашкой. А Чонгук всё также в рабочей одежде, и если до этого момента он даже не обращал на это внимание, то теперь представляет, как смотрится на фоне этой навороченной машины и по сравнению с Чимином. Но возвращаться в дом Паков за своими вещами — плохая идея. Попросить Чимина развернуться и поехать в обратную сторону к его дому, чтобы переодеться, он тоже не может. — Увидишь, — получает он короткий ответ. Впереди уже виднеется полоска океана и дальний берег, весь белый от пришвартованных яхт и парусных судов. По серпантину они спускаются вниз к большой парковке перед частным яхт-клубом класса люкс, и Чимин проезжает шлагбаум, который при подъезде открывается перед ним автоматически через транспондер. Он паркуется в тени деревьев на ближайшем свободном месте, нажимает кнопку стартера, глуша двигатель, и снова обращает всё внимание на Чонгука, который до сих пор не знает, что с ним делать: когда Чимин так на него смотрит, пристально, не моргая, Чонгук будто превращается в неуверенного в себе и стеснительного школьника, не способного связать и пары слов. — Придётся немного подождать, пока они всё подготовят. Хочешь чего-нибудь выпить? И тебе нужно переодеться, — Чимин будто мысли его читает. — Пошли. Он первым выходит из машины, забрав только очки и оставив в салоне ключи: ни к чему париться о безопасности, парковка охраняется. В лицо тут же ударяет волна жаркого, раскалённого воздуха, но чувствуется близость воды, дарящей столь желанную прохладу. Чимин кивком головы указывает Чонгуку направление движения и идёт к главному зданию, где их на входе уже встречает приятной наружности мужчина, тоже кореец. Они по-дружески жмут с Чимином друг другу руки. — Рад тебя видеть, ты давно не приезжал, — говорит мужчина на корейском, а сам старается не смущать Чонгука своим откровенно заинтересованным взглядом. — Твой друг? — Найди ему одежду, хён, — Чимин говорит в обычной для себя манере, но это больше звучит не как приказ, а как просьба. — И мне тоже, пожалуй. — Без проблем, — улыбается мужчина. — Всё будет. Люк! — зовёт он кого-то, и к ним тут же подбегает молодой мальчишка, на вид не больше восемнадцати. С ним мужчина говорит уже на английском, отдавая распоряжения по подготовке яхты к отплытию. — Это наш капитан, — наконец представляет мужчину Чонгуку Чимин и благодарит кивком головы девушку, которая приносит им на подносе прохладительные напитки. Он берёт запотевший бокал и передаёт его Чонгуку, который очаровательно тормозит, глядя своими огромными глазами на всё происходящее. Чимин отчаянно гонит от себя все мысли о том, что они очень скоро останутся наедине, только вдвоём, посреди бескрайнего океана. У него было два варианта: яхта — голубой цвет — или личный ресторан — жёлтый, как Чимин загадал про себя. Но Чонгук выбрал голубой, поэтому они приехали сюда. Конечно, в ресторане сдерживать себя было бы проще, но зато на яхте Чимин сможет наконец расслабиться и на время забыть о том, кто он и что ждёт его по возвращении домой. А вот Чонгуку, видимо, расслабиться не удастся. Он всё ещё пребывает в тихом шоке от того, где они находятся и того, что их ждёт дальше. И он никак не поймёт, почему это всё происходит? Чимин вытащил его из, мягко сказать, дерьмовой ситуации, а теперь привёл сюда, на яхту. Утопить, что ли, хочет? Но в этом тоже нет смысла, стал бы Чимин выплачивать такую залоговую сумму, если проще было оставить его гнить в тюрьме и не марать руки. Всё очень странно, и Чонгук слабо понимает, как должен себя сейчас вести. Он хлопает глазами, осматриваясь, и чувство неловкости и неуюта стягивает горло в спазме, не позволяя задать волнующие его вопросы. Им предлагают пройти в комнату отдыха, где на вешалке уже висит приготовленная одежда. Чимин кивает на неё, молча дав Чонгуку указание переодеться, а сам садится на мягкий диван. Откидывается на удобную спинку, закидывает ногу на ногу и пьёт холодный лимонад. И не сводит с Чонгука глаз ни на секунду. Никакой ширмы нет, так что переодеваться Чонгуку придётся на глазах Чимина, чего тот и ждёт. Не для того, чтобы попялиться на роскошное тело, которое и так много раз видел почти голым — шорты не в счёт, — а чтобы убедиться, что при задержании Чонгука никто не бил. Вряд ли Чонгук, конечно, пытался убежать или оказать сопротивление, но Чимин знает, что у них в охране сидят не совсем психически здоровые люди, а полиция часто злоупотребляет своими полномочиями, и ему нужно убедиться. Прямо он Чонгука спросить не решается: боится, что это будет выглядеть так, будто он о нём беспокоится. Чимин не хочет показывать ему свои настоящие чувства и переживания — их всё равно не поймут и не примут. И даже если Чиа оказалась не во вкусе Чонгука, это вовсе не значит, что ему должен понравиться Чимин. Тем более, он парень. И впервые, наверное, он действительно жалеет о том, что не родился в их паре близнецов девочкой. Чонгук на мгновение столбенеет. Смотрит на расслабленного Чимина, и в горле скапливается вязкая слюна. В иной ситуации он бы так не смущался перед Чимином, как сейчас, но в данный момент он физически ощущает на себе этот острый, как лезвие, взгляд. Отказываться невежливо, а учитывая, что он обязан Чимину… Чонгук снимает с ног кроссовки, а после как-то неуверенно расстёгивает молнию на рабочем комбинезоне сбоку. Его не покидает ощущение, будто он раздевается за деньги, словно его купили, а он продался. С одной стороны, должно быть противно, но… Только не перед Чимином. Будь они в другой ситуации, при других обстоятельствах, Чонгук бы себе ещё и музыкальное сопровождение включил, уверенно соблазняя того, от кого ладони потеют и в животе всё скручивает. Но сейчас всё иначе, а потому комбинезон не спешит падать к его ногам, тормозя на упругих бёдрах, открывая для Чимина ещё более «ужасное» зрелище: теперь он отчётливо видит ярко выраженные косые мышцы, плавно уходящие за линию нижнего белья — и чёрт возьми, эти рельефные изгибы так и просятся к ним прикоснуться, проскользить пальцами по ним вниз, к паху, по всем этим выступающим под загорелой кожей венам, к их средоточию внизу. Представив, как уже лезет к Чонгуку в трусы, Чимин едва не давится своим напитком. А Чонгуку отчего-то кажется, что если он будет медлить, то не так быстро сгорит со стыда под этим пристальным взглядом. Светлая футболка постепенно собирается, когда он стягивает её через голову, и перед Чимином снова, только в этот раз намного ближе, этот великолепный торс, будто высеченный из камня, который он может облизать взглядом. Беглый, напряжённый осмотр — и, к счастью, ни одного синяка. Чимин мысленно выдыхает. Но легче ему не становится. Вообще-то, как раз наоборот. Он закидывает ногу на ногу на случай, если в штанах начнётся предательское шевеление. Раздевшись, Чонгук мнётся на месте, стоя в одних боксёрах. По коже бегут мурашки, но совсем не от холода. Мысль, что его рассматривает Чимин, не просто отстранённо, а изучающе, словно оценивающе, поднимает крошечные волоски на теле дыбом. Ещё немного — и у Чонгука начнётся паническая атака, которой он, слава Богу, не страдает. Быстро хватает шорты, не задумываясь о размере, и натягивает их, словно это может спасти его от чужого обжигающего взгляда. Следом поло, и вот он уже стоит одетый, но босой перед Чимином. Не знает, куда деть руки и что говорить. Но лучше и вовсе держать язык за зубами, а то ляпнет ещё чего дурного на нервах. В его случае непрерывно с уст должно срываться лишь «спасибо», можно было бы добавить ещё «мой господин» — так было бы правильнее, исходя из ситуации, но Чонгук предпочитает не открывать лишний раз рот. Ведь даже шутку могут воспринять неправильно: его положение хуже, чем шаткое. Хоть Чимин и сказал, что Чонгук ему ничем не обязан, Чимин привёз его сюда с непонятными намерениями, и Чонгук не знает, чего от Чимина ждать: тот может выкинуть что угодно. Если его сестра способна на такое, что может сделать её брат? Чимин встаёт с дивана, отставив стакан на кофейный столик, и подходит к другой вешалке. Не спеша расстёгивает рубашку, стоя к Чонгуку спиной, а потом снимает её. Знает, что Чонгук смотрит, но не пытается от него закрыться и не велит отвернуться. Он не стесняется своего тела: на самом деле, он им гордится, потому что в него вложено много сил и времени. И свои татуировки он не показывает только Чиа, которая может проболтаться отцу. Чонгуку он разрешает смотреть: на чернильные фазы луны, расположившиеся вдоль позвоночника от выступающего шейного позвонка до ямочек на пояснице. Чонгук наконец может целиком прочесть слово, набитое справа на рёбрах. Но даже ни о чём подумать толком не успевает, как все мысли разом выбивает из головы: Чимин, расстегнув ремень и брюки, без колебаний стягивает их со стройных, мускулистых ног вниз, наклоняясь, так что чёрная ткань боксёров идеально подчёркивает округлость и упругость его накачанной задницы, которой он к Чонгуку повёрнут. И этот узор чёрных татуировок, бегущих вверх по развитой спине… В помещении прохладно, но Чонгуку вдруг становится невыносимо жарко и нечем дышать. По-хорошему, ему бы взять себя в руки и перестать откровенно пялиться, едва не капая слюной: похотливый взгляд слишком очевиден. Но он, кажется, совсем уже себя не контролирует, и это на памяти Чонгука впервые. Этот Пак Чимин… реально что-то с чем-то. Соблазняет и совращает его так естественно, не прилагая даже малейших усилий. Что будет, если он вдруг проявит к Чонгуку интерес? Нет, стоит закатать губу обратно. Кто он такой? Обычный парень с улицы, без родословной с гербовой печатью, без шестизначного счёта в банке, без крутой тачки или хотя бы навороченного мотоцикла. Ему нечем Чимина удивить, нечего ему дать: у того есть всё и даже больше. Чимин может получить любого, женщину или мужчину, если захочет. Зачем ему хотеть такого, как Чонгук? Это что-то из раздела фантастики. Чимин, ничего не зная о переживаниях и внутренней борьбе Чонгука, переодевается в такие же шорты и поло и достаёт из шкафчика шлёпанцы. Примерно угадывает размер Чонгука и приносит ему вторую пару, бросив к его босым ногам. — Оставь тут всё, — говорит он о его вещах. — Тебе принести? — спрашивает, взяв свой стакан и опустошив его последним глотком. Он собирается сходить к бару в лобби и выбрать что-нибудь поинтересней. Взглянув на лицо Чонгука и поняв по нему, что тот его даже не услышал, Чимин усмехается: — Сам выберу. Он уходит, великодушно оставив Чонгука приходить в себя: ничего, рано или поздно ему придётся адаптироваться. Чимину как раз успевают смешать коктейль, уже алкогольный, когда возвращается капитан и сообщает, что всё готово к отплытию. Чимин идёт за Чонгуком, отдаёт ему второй бокал, и они следуют за капитаном на пирс. Чонгук всё ещё плохо соображает, что происходит и как это всё скатилось к тому, что он вместе с Чимином на его яхте, наедине… Не считая капитана с экипажем, конечно, но обычно они не вмешиваются, стараясь лишний раз без нужды не попадаться на глаза, а значит, можно считать, что они правда будут вдвоём, на уединённом судне, среди бескрайней воды и… Чонгук старается ничего себе не надумывать и не придумывать. Переключается на коктейль, который ему выбрал Чимин. Пробует и понимает, что слишком сладко. Чимину такое нравится? Заедает сладким горечь в жизни? Чонгук мог бы предложить ему лучший способ, как поднять себе настроение естественным путем. Мог бы, если бы не был таким в себе неуверенным — и почему-то он такой только с Чимином. Как Чонгук умудрился так в него капитально вкрашиться с первого, мать его, взгляда? С ним никогда раньше такого не происходило. Всего одна случайная встреча на пляжной вечеринке — и вот он здесь, после всего, что уже случилось… Похоже на съёмки фильма, а не реальную жизнь. Но Чонгуку приходится поверить в реальность происходящего, потому что это место реально, Чимин реален, и ему так чертовски идёт эта белая одежда, похожая на ту, что он носит дома. Они идут мимо моторных яхт, маленьких, больших, парусных судов и наконец доходят до трёхпалубной суперяхты, больше похожей даже не на корабль, а на плавучий особняк, блистающий в лучах ослепительного солнца. Чонгук видит горшечные растения, расставленные на открытых местах, и развевающиеся в открытых окнах шторы. — Друзья отцу подарили на юбилей, пятьдесят лет, — вскользь сообщает Чимин, когда видит, в какой ступор впадает Чонгук. У того глаза большие, смотрит и не знает, какую реакцию выдать. С одной стороны, он действительно удивлён размерами и роскошью, но с другой… никогда не был падок на подобное, и дух вовсе не захватывает. Порой и вовсе хочется поморщится от чрезмерной пафосности. Вместо этого он переключает своё внимание на название яхты, написанное транслитерацией: «sal-aissDa Salang-i». — Сара итта Сарани, — читает он. «Жива любовь»?.. Сначала вообще не понимает, что это значит, потому что честно пытается прочесть по-корейски задом-наперёд, а потом только по-английски, и его осеняет: — Да Саран? Это чьё-то имя? — Да, моей матери, — подтверждает Чимин. На его памяти Чонгук единственный кореец, который въехал так быстро в это мудрёное название, и это приятно удивляет. — Отец захотел её так назвать. Идём. И впервые касается Чонгука по-настоящему: кладёт свою ладонь между его напряженных лопаток и мягко подталкивает вперёд, побуждая двигаться. Искренняя реакция парня и его тихо охреневающее от всего происходящего лицо Чимина откровенно веселят, и впервые за долгое время на его собственном появляется улыбка. Но Чонгук её не видит, потому что вынужден смотреть под ноги, чтобы перейти с пирса по откидному мостику на главную палубу. Но будь у него глаза на затылке, точно бы промахнулся мимо мостика и шагнул бы прямиком в воду. Может и к лучшему: после выброса адреналина и холода воды мозг бы сразу же начал работать как следует. Их ждёт, выстроившись в ряд, обслуга: официант, шеф-повар, горничная, механик и двое помощников капитана. Членов команды представляют им по очереди, они низко кланяются, приветствуя Чимина и Чонгука, и Чимин сразу даёт указания приготовить им обед. Он голоден, как волк. И если не перебьёт сосущее, томящее чувство внутри едой, то при ближайшей возможности схватит Чонгука и вопьётся в его шею, которая не даёт ему покоя. Как же сильно хочется дотронуться, сжать, почувствовать эту горячую, упругую плоть и пульсацию выступающих вен под ней… Чимин выдыхает и пьёт залпом свой коктейль. Он двигается вдоль борта главной палубы с одной стороны и комнаты отдыха с другой: с кухонным островком, баром, зоной отдыха и обеденной, которые видны в окнах, — и доходит до бассейна в конце палубы и лежаков. Сразу же занимает один из них и вытягивается, собираясь по полной насладиться своим внезапным отдыхом. Когда ещё ему выпадет возможность не работать столько часов подряд? Его рабочий планшет так и остался в офисе: никто не пишет, не звонит, не сообщает об очередных проблемах… Вот он, кайф. Чимин закрывает глаза и подставляет лицо морскому бризу, налетевшему с воды с порывом ветра — он ощущает микроскопические капли влаги на своей коже и улыбается. Чонгук, проследовав за Чимином, останавливается у лежаков, но не торопится ложиться на соседний свободный. Он любуется морской гладью, расстелившейся вокруг. Океан — его место, его тихий, укромный уголок спокойствия и душевного равновесия. И по правде говоря, Чонгук предпочёл бы сейчас рассечь эту бархатную гладь своей доской, погладить волны ладонями, словно бы общаясь так с океаном, находя общий язык и образуя тесный контакт, вместо того, чтобы жариться под палящим солнцем на этой яхте, словно рыбёшка на сковородке. Но стоит ему вернуть свой взор на Чимина, мысли моментально улетучиваются, будто их сдул этот незначительный порыв ветра. Он, кажется, впервые видит искреннюю улыбку Чимина, которая кажется ему ярче солнца. Да, Чимин улыбался в ту ночь на пляже, но та улыбка была будто другой. Чонгук не может объяснить, в чём разница, но он точно это видит, и это вызывает ответную реакцию, непроизвольно поднимая уголки губ вверх. Он тихо присаживается на лежак рядом, словно бы боясь потревожить Чимина и испортить это приятное мгновение, которым тот наслаждается. Официант приносит им фрукты и охлаждённый в ведре со льдом алкоголь и сразу уходит. Лучшая прислуга — невидимая прислуга. — Выбирай, что нравится. И делай, что хочется. Расслабляйся и получай удовольствие. Можешь считать, это твоя моральная компенсация, — говорит Чимин Чонгуку, вспомнив про него. Тот сидит такой тихий на соседнем шезлонге, что Чимин, погрузившись в себя и приятные ощущения своего тела, на какое-то время забывает, что он тут не один. Смотрит на Чонгука, перехватывая его взгляд, и тот тут же свой отводит, почти краснея, что его застукали с поличным. Чонгук встряхивает головой, смахивая с глаз светлую чёлку, но ответить что-то не решается. Есть ему на удивление не хочется. А вот искупаться — очень сильно, но сказать об этом он почему-то стесняется. Ему некомфортно в этой обстановке, и моральной компенсацией это назвать сложно: он буквально весь сжимается, лишь бы не сделать или не сказать чего лишнего. Движение яхты практически неощутимо: только по исчезающему пирсу и начинающему отдаляться берегу можно понять, что они отшвартовались и выходят в открытую воду. Не проходит и десяти минут, как земля уже виднеется вдалеке. Кроме них, на горизонте, видны и другие яхты, и у капитана есть чёткая инструкция найти место, где нет других судов, и там лечь в дрейф. Чимин хочет, чтобы вокруг была только сверкающая на солнце, насыщенно-голубая вода — и больше никого. Никого, кроме Чонгука. Его присутствие странным образом не напрягает и не раздражает, как было бы, будь на его месте любой другой человек, даже Хосок или Хана. Те бы постоянно Чимина дёргали, не давая ему покоя, и в итоге он бы их швырнул за борт. С Хосоком он так один раз сделал, что тот ему до сих пор припоминает. Чимин поглядывает на Чонгука краем глаза, когда тот не видит. Вспоминает, какая роскошная на яхте спальня на третьей, верхней палубе и какой потрясающий оттуда открывается вид. Но если он Чонгука туда отведёт, тот сразу решит, что от него хотят секса. И не то чтобы Чимин не хочет… но похоже, он хочет не только это. Ему интересно не только шикарное тело Чонгука, которому он отдаёт должное, но и он сам. Но Чимин не решается ни о чём спрашивать: с какой стати Чонгуку ему отвечать, делиться чем-то личным и впускать его в свою жизнь? Они друг другу никто. А семья Чимина уже успела доставить ему кучу неприятностей — такое не забывается. Чимин и Чонгук из разных миров, которые никогда не должны были пересечься, но вот они здесь, на этой яхте, и всего остального мира будто больше не существует. Чимин не знает, как начать разговор. У него нет опыта сближения с людьми вне рабочего процесса. Но нарушить затянувшееся молчание уже хочется нестерпимо, и он будто равнодушно, приличия ради и лишь для галочки спрашивает: — Тебе здесь нравится? Он может Чонгуку предложить провести экскурсию: показать ему все помещения; если тот захочет увидеть внутренности, потому что мужчинам такое обычно нравится; они могут даже спуститься в технический отсек и допросить с пристрастием механика о том, как всё устроено и функционирует. И в конечном итоге они закончат их путь в спальне, и… Чимин медленно выдыхает, стараясь справиться с растущим напряжением. Окей, он признаёт: приводить Чонгука сюда было плохой идеей. Чимин не хочет возвращаться на берег до заката, а это значит, что им тут быть вдвоём ещё много часов. И придётся как-то взаимодействовать. Чимин отчего-то начинает волноваться, как не волновался даже, когда проходил свою первую аттестацию на должность директора. Сейчас он тоже не имеет права на ошибку, не хочет опозориться. И лучше на Чонгука не смотреть вовсе, иначе может опять на нём залипнуть и забыть, что дал себе обещание держаться от него подальше. Яхта большая, но недостаточно, чтобы Чимина не тянуло к Чонгуку постоянно, как магнитом. Услышав вопрос, Чонгук молчит с полсекунды, кусает губы и не знает, что ответить. Но решает не ходить вокруг да около: — Вам честно? — следует ответный вопрос прямо в лоб, чего Чимин не ожидал. — Хотелось бы, — с фальшивым безразличием отвечает Чимин, но сам внутренне напрягается, уже зная, каким будет ответ. Но с каких вообще пор его волнуют чужие чувства и желания? Чимин приехал сюда, чтобы самому сбросить напряжение и отдохнуть. Он изначально выбрал это место не для того, чтобы угодить Чонгуку и сделать ему приятно. Сделать ему приятно… Чёрт, похоже, он действительно этого хочет. Чимин перегрелся? — Я люблю воду, у неё есть поразительное свойство снимать стресс и забирать весь негатив. Люблю море, океан и всё, что с ним связано. Мне нравится ощущать, как волны проскальзывают сквозь пальцы, мягко лаская кожу. Но яхты — это не моё, простите, — отвечает Чонгук, не стесняясь правды. Он таков, какой есть, и нет смысла врать и выделываться: Чимин сам его сюда притащил, а Чонгук не привык добиваться чего-то ложью. Чимин знал, каким будет ответ, но он всё равно его будто… задевает. Он даже теряется на мгновения, впервые испытывая это чувство: когда ему не насрать, что думает другой человек. И сразу возникает ещё больший страх: а что Чонгук вообще о нём думает? Что он богатенький, эгоистичный ублюдок, который привык идти по головам и использовать людей в своих интересах, не считаясь с их чувствами и мнениями? Ну что ж, если так, то он близок к правде. Но она очень далека от истины. И почему-то Чимину спокойней Чонгука обманывать, демонстрируя ему лишь свою маску, которая, ясное дело, никому не нравится. Ему страшно, что Чонгук может разглядеть за ней что-то другое. Страшно, что он увидит и узнает его настоящего. Страшно, что Чимин потеряет бдительность и позволит этому случиться. Если он подпустит Чонгука так близко… Он уже не сможет его отпустить. А им придётся расстаться. И это осознание накрывает его, как волна цунами, погребая под собой и лишая малейшего шанса на спасение. Возможно, это их последний день вместе. И Чимин не хочет, чтобы он кончался. — У тебя ведь нет других планов на вечер? — уточняет он, уйдя от темы яхты, но не от темы океана, близкой им обоим и общей для них: это первая точка соприкосновения, которую он случайно нашёл. — Ты когда-нибудь видел закат на воде? — Это лучшее, что я видел в своей жизни, — искренне отвечает Чонгук, не сдерживая улыбки, от которой сердце Чимина начинает громко стучать. Как хорошо, что Чонгук сидит достаточно далеко и не слышит. — И самое кайфовое в этом — седлать волну, ныряя в трубу, сквозь которую виден розовато-бронзовый отблеск заката. Но порой хватает и просто, сидя на доске, наблюдать за тем, как океан медленно проглатывает солнце, окрашивая поверхность воды в невероятный оттенок, — Чонгук рассказывает, а Чимин живо визуализирует всё, что тот говорит. Представляет себя верхом на гребне волны; как морская пена омывает его ноги; как солёные брызги вместе с ветром летят в лицо; как развеваются от бриза волосы и солнце припекает кожу. Он может ощутить это состояние: скорости, полёта, свободы… И внутри всё неприятно сжимается, начинает ныть и пульсировать, как старая, но болезненная рана, в которую Чонгук ткнул по незнанию. Чимин морщится от боли, но знает, что это пройдёт. Он уже научился с этим жить. Чонгук видит его реакцию, но интерпретирует её по-своему. Понимает, что не всем нравится слушать его восхищенные излияния об океане, а Юнги и вовсе говорит, что он отбитый, поэтому Чонгук поспешно затыкает себя, пока его совсем не унесло. Испытывая неловкость от этого разговора, он предпочитает смотреть куда угодно, но не на Чимина. А тот почему-то всё равно хочет продолжить эту тему: — Ты занимаешься сёрфингом? — ответ очевиден, а потому вопрос звучит глупо, но это лишь потому, что Чонгук даже не задумывался об этом. Это ведь не редкость, учитывая, что город, где они оба живут, расположен на побережье, но почему-то Чимину это в голову не приходило раньше. А ведь Чонгук и правда похож на молодого, горячего и безбашенного сёрфингиста, когда кто-то пытается себе представить этот образ. И Чимин наконец понимает, почему Хана так увлеклась сёрфингом: стопудово, её инструктор, о котором она и ему, и Хосоку все уши прожужжала, из той же породы, что и Чонгук. — Да, — короткий ответ и глубокий вдох. — Никогда не стоял на доске, — признаётся Чимин, но не признаётся, что не умеет плавать: ему стыдно об этом говорить. У него до сих пор связаны с этим детские, глупые комплексы, а ещё целый комплект имеющих под собой реальные основания психологических травм и непреодолимых страхов. — Вам нужно как-нибудь попробовать, — чуть улыбается Чонгук. — Правда, нужно много терпения, наработать хороший баланс и иметь крепкие ноги… — он машинально смотрит на открытые шортами ноги Чимина, не думая, как такой взгляд можно легко воспринять. — Но у Вас с этим вряд ли возникнут проблемы. А Чимин вот думает. И его лицо тут же начинает гореть. Чонгук к нему что… подкатывает? Что это, блин, было? Неловкая попытка флирта? Или Чимин опять себе невесть что напридумывал? Чонгук его, может, оценивал со своей профессиональной точки зрения, как человек, увлекающийся своим делом, но то, как он изучал его ноги, а потом, спохватившись, отвернулся… Чимину ведь это не померещилось, да? Он не выдаёт желаемое за действительное? Так, стоп, надо вдохнуть и выдохнуть. И не предлагать Чонгуку в ответ пойти проверить его утверждение наверх, в спальню. Вместо этого Чимин берёт со столика рацию и связывается с капитанским мостиком: — Хён, найди частный пляж, где есть аренда досок для сёрфинга, — даёт он распоряжение. — К закату мы должны быть там. Услышав ответ капитана, что тот задание понял и принял, Чимин снова смотрит на Чонгука, глядящего на него во все глаза. Не верит, что Чимин вот так просто решил попробовать посёрфить. Или он захотел вернуться на берег по другой причине, потому что Чонгук ему честно сказал, что ему здесь не нравится и он бы предпочёл получить свою «моральную компенсацию» в другом месте? Оба варианта кажутся одинаково сюрреалистичными. Но прямо ведь не спросишь: Чонгук всё ещё наёмный рабочий, а Чимин его работодатель, не более того. Они толком и не общались до этого, чтобы между ними зародились хоть какие-то отношения, позволяющие сблизиться и узнать друг друга, но… Чонгук снова вспоминает тот вечер, тот взгляд, снизу вверх, тёмный, обжигающий, и возникшее между ними сексуальное напряжение, похожее на вспышку наэлектризованного воздуха. Возможно, он самонадеянный дурак и хочет слишком многого, но… Он ведь почувствовал. Почувствовал ответную реакцию, и если бы он тогда не струсил и не сплоховал и Чимина поцеловал… Он бы кормил сейчас рыб за бортом его яхты. — Я слышал, многим сёрфингистам нравится выходить в океан ночью, — говорит Чимин, поднимаясь с лежака, когда звенит колокольчик из помещения на главной палубе. — Надеюсь, ты из их числа. Уже стемнеет, когда мы сойдём на берег. Пойдём, обед готов. Он не даёт Чонгуку и шанса ответить: разворачивается и уходит, снова ставя его перед фактом, что пляжу, доскам и волнам быть — может, не таким большим, каким Чонгуку хочется, потому что пока царит полный штиль, но к ночи всё может измениться в любой момент. Вода так изменчива — всё время в движении. И в то же время нет ничего более постоянного, чем океан, с его богатым подводным миром, с его приливами и отливами. Чимин, хоть и боится воды, всегда ассоциировал себя с ней. Будь он огнём, давно бы потух. Будь он воздухом, улетел бы из дома с первым же порывом. Будь он камнем, он бы при первом же ударе раскрошился на мелкие осколки. Вода куда более гибкая материя, которая может существовать не только в трёх разных формах, но и выдерживать большое давление. А ещё вода всегда протекает сквозь пальцы в любых попытках поймать её. И Чимин ускользает от Чонгука, скрываясь за развевающимися лёгкими шторами, драпирующими проход внутрь. Чимин не любит американскую кухню, как и его отец, поэтому на столе — самые популярные корейские блюда во всём своём разнообразии, от которого разбегаются глаза и начинает активно выделяться слюна. Этой еды явно слишком много на двоих: стеклянный стол рассчитан на шесть персон, а накрыт весь. Чимин занимает место во главе по привычке, оставляя Чонгуку выбор: сбежать от него на другой конец стола, на стул напротив, или сесть рядом. Чонгук, не раздумывая, отодвигает стул и садится рядом. Для него максимально странно сидеть так далеко, напротив, переговариваясь через весь стол. Но при виде того, насколько стол ломится от еды, у Чонгука вдруг возникает вопрос: они ждут на обед кого-то ещё? Запах еды не даёт мыслям разгуляться: в Америке не так много ресторанчиков с настоящей корейской кухней, а запах кимчи моментально бросает в глубокое детство, когда бабушка радушно «воровала» внука у родителей, забирая к себе в гости, и кормила самым вкусным кимчи на планете: она делала его специально для него, почти не острое, как для ребёнка. Но это длилось недолго, потому что, как только Чонгуку исполнилось семь, родители эмигрировали в Штаты: отцу предложили престижную работу, от которой он, даже если бы хотел, не смог отказаться. Слишком много долгов к тому времени повисло на плечах. Чонгук глубоко вздыхает, выныривая из почти забытых детских воспоминаний. Глаза разбегаются, а некоторые блюда он не то что не пробовал — даже в глаза не видел. Не довелось. Он не может сказать, что любит корейскую кухню до трясучки. После переезда в Америку родители много и упорно работали, а потому мама готовила редко, и это было больше «на скорую руку». Он вполне привык к разнообразной американской пище. Но сейчас в нём будто ожил тот самый ребёнок, которому страх как хочется попробовать то, чего так давно хотелось. Чонгук не замечает, как улыбается, когда накладывает себе еду в тарелку. Не набирает много, потому что хочется попробовать всего. Но в какой-то момент ловит на себе чужой взгляд, отчего становится стыдно и неловко. Он представляет, как сейчас выглядит, словно и вовсе еды никогда не видел. Как голодный бродяжка, над которым сжалились и пустили с улицы на один день в дом. Чёрт… Чимин тоже смущается, отводя глаза, потому что пялился на Чонгука, затаив дыхание, из-за того, каким тот был запретно красивым, когда так счастливо улыбался. И это счастье подарил ему Чимин, отчего у него самого какое-то дурацкое, нервное состояние. Дома они обедают всей семьёй, только когда отец прилетает в Америку обратно из Японии, где уже полтора года занимается развитием их японского отделения, налаживает инфраструктуру, маркетинг и логистику, доверив вести главный и основной бизнес здесь, в Штатах, своему сыну. Но даже если они принимают пищу всей семьёй, Чимин не испытывает ничего, кроме напряжения, и обычно кусок в горло не лезет. Он привык есть один. И может иногда пригласить за стол Хосока, но и то только на работе; или посидеть в кафе с Ханой — на любой нейтральной территории. Яхта, конечно, не их дом, но Чимин, сколько ни ищет внутри себя напряжения, раздражения или какого-то протеста из-за того, что Чонгук сидит рядом и ест вместе с ним, ничего не находит. Ему нравится видеть, с каким аппетитом тот накидывается на еду. Всё-таки стоило поехать в ресторан, даже если Чонгук выбрал не жёлтый, но у Чимина ещё есть возможность всё переиграть, когда они сойдут на берег. Будет здорово, если он сможет хотя бы вкусной едой и более-менее приятными воспоминаниями как-то сгладить впечатление от утра, которое случилось будто не с ними — и лучше бы не случалось вообще. — Попробуй ещё это, — он сам подкладывает Чонгуку еду на тарелку. А потом начинает набирать ингредиенты на лист салата, с лёгким волнением предвкушая, как Чонгука удивит, когда тот попробует его «фирменное» блюдо. Чонгук едва успевает прожевать, что набрал в рот, как Чимин, подождав, протягивает ему свёрнутый лист салата с начинкой, поддерживая снизу ладонь, чтобы ничего не закапать сочащимся соусом. Чонгук застывает, и Чимин его торопит: — Давай, открывай рот, скорее. Чимин даже сестру никогда с рук не кормил, не то что друзей и тем более каких-то малознакомых людей, вроде Чонгука. Но он помнит, как это делала мама, когда ещё была жива, и почему-то ему захотелось сделать также: угостить Чонгука чем-то очень вкусным и посмотреть на его реакцию. Чонгук послушно открывает рот, не сводя глаз с Чимина. Силится не облизать его пальцы, потому что за такое точно получит в зубы. Начинает жевать и снова непроизвольно стонет, а после резко прикрывает рот рукой и замолкает. Ему очень вкусно, он понятия не имеет, что это, но определённо поинтересуется потом у повара. Проглатывает и смотрит так, будто просит ещё и желательно снова с рук Чимина. Он вообще чувствует себя так, будто готов всю жизнь есть с его рук. Какое-то внезапное, извращённое и, наверное, неправильное чувство. А потому он быстро отводит глаза в сторону, проговорив лишь: — Вкусно. Чимин чуть смущённо, но искренне улыбается, после закусывая губу и смущаясь окончательно: из-за того, как Чонгук откровенно наслаждался едой, у него не только бабочки проснулись в животе, но и резко потянуло в паху. Чимин моментально представил совсем другую ситуацию, где Чонгук мог также стонать, закрывать глаза и… Счастье, что приходит официант, чтобы забрать пустые тарелки и обновить напитки. Спрашивает, чего бы им хотелось выпить ещё. Чимин выбирает вино и вопросительно смотрит на Чонгука, даже не зная, употребляет тот алкоголь или, как Хосок, ратует за здоровый образ жизни. Они ещё посмотрят, кто кого переживёт. — Что ты хочешь? — интересуется Чимин. «Тебя», — тут же в голове, секундной вспышкой, проносится ответ: он едва не срывается с губ, которые Чонгук вовремя поджимает, сглатывая. Так оплошать он не может. — Пиво? — отвечает как-то неуверенно. Роскошная яхта, шикарный обед, полные изобилия блюда и… пиво. Но, по правде, Чонгук его любит. Больше, чем вино или любой другой алкоголь, поэтому это первое, что приходит на ум после развратных картинок с Чимином в главной роли. Чимин вопросительно смотрит на официанта: — У нас есть пиво? — по-деловому интересуется он, и если пива нет, кому-то придётся отправиться за ним вплавь. Официант это понимает, а потому с огромной гордостью, что они всё предусмотрели, сообщает, что пиво есть, и спешит обратно на кухню. Чимин, довольный сервисом и тем, что Чонгук тоже останется доволен, что волнует его почему-то в первую очередь, доедает свой обед. Он уже насытился. Ещё бокал красного — и можно окончательно поверить, что он умер и оказался в Раю. Мелькает глупая и влюблённая мысль, что Чонгук с его белыми, выгоревшими волосами правда похож на ангела. Только, скорее всего, падшего, судя по количеству пирсинга и татуировок, но Чимин соврёт, если скажет, что его это не заводит. Он будто на выставке в музее, где можно смотреть, но нельзя трогать. А потрогать хочется так сильно… Им приносят напитки. Официант сначала наливает вино для Чимина, потом обслуживает Чонгука, сделав ему пинту с идеальной пенной шапочкой. И Чимин теряет связь с реальностью, когда видит эту белую пену на верхней губе Чонгука — тот делает первый глоток. Вновь закрывает глаза, кайфуя, мычит и облизывает губы. И Чимин на этом кончается. Ему приходится реально больно ущипнуть себя за ногу, чтобы переключиться на боль и привести себя в чувства, пока он не разложил Чонгука прямо на столе. Обед проходит в относительной тишине. Чонгук не блещет столовым этикетом, да и не старается произвести впечатление. Он наслаждается вкусной едой, постанывая в голос и хмуря забавно брови, когда его рецепторы уж совсем накрывает гастрономический оргазм. Абсолютно не задумывается, как выглядит со стороны и что это, возможно, кому-то может быть неприятным. Когда он ест, он едва не выпадает из реальности. — Пойдём, — говорит Чимин ему, когда они заканчивают. — А то всё пропустим. То, ради чего, в принципе, Чимин велел капитану плыть в такую даль — и чтобы кругом ни души. Никогда ещё путь наверх не занимал столько времени и не отнимал у Чимина столько сил: не физических, а моральных. Каждый шаг даётся ему с трудом, через преодоление внутреннего сопротивления. Он до сих пор не уверен в реакции Чонгука, когда тот увидит спальню, куда его приведут, и подумает, что всё, что Чимин для него делал, было исключительно ради того, чтобы затащить его в кровать. И плевать, что через чувство долга, а не из желания и взаимной симпатии. И самое паршивое, что Чимин всё делает в самом деле без задней мысли, но по факту воспримут его поступки именно так. Он Чонгука не покупал, не снимал, не принуждал, он впервые в жизни пытается бескорыстно сблизиться с другим человеком, пообщаться с ним на какие угодно темы, не касающиеся работы; узнать, как и чем он живёт, а не сколько у него вкладов, играет ли он на бирже и планирует ли он продавать свои акции. Для Чимина всё, что между ним и Чонгуком происходит сейчас, впервые. И он до одури боится, что всё испортит, даже если знает, что уже завтра они расстанутся и вряд ли увидятся вновь. И всё же… Чимин хочет показать Чонгуку это место. Если тот сможет проигнорировать кровать и не надумать себе лишнего, они смогут насладиться красотой вокруг них. От волнения у Чимина потеют ладони, и когда он отпускает позолоченный поручень лестницы, преодолевая последнюю ступеньку, незаметно вытирает руки о шорты. Обычная дыхательная гимнастика не помогает. Чимин чувствует, что ему вообще уже ничего и никто не поможет. Чонгуку хочется закрыть глаза, которые уже болят от яркости и количества всего блестящего и дорогого. Становится даже страшно дышать: повреди он случайно что-то, вовек не расплатится, а он и так уже буквально в добровольном долговом рабстве. И ему интересно, Чимину это всё действительно тоже нравится? Ладно его отец, богатый, статный мужчина, плюс, это подарок. Но Чимин… Чонгуку хочется верить, что нет, потому что та маленькая, крошечная надежда, которая продолжает тлеть, — понравиться Чимину, — теряет всякий смысл. Даже если Чонгук приложит все свои усилия, на которые только способен, шансов ноль. Слишком разные миры… С лестницы они попадают в роскошную спальню. Будто вокруг мало воды, первым в глаза сразу бросается встроенный в стену аквариум над баром, и в нём неспешно плавают яркие морские рыбы. Чимин спешит пробежать комнату как можно быстрей, избегая даже краем глаза смотреть на кровать, и сразу выходит на балкон, закрытый сверху навесом, с которого, как в джунглях, свисают цветущие и сладко пахнущие лианы. Под балконом виден каскад нижних палуб и бассейн на главной, и как вода струится белыми барашками вслед за яхтой, так монотонно и уверенно рассекающей морские волны. Но Чимин привёл Чонгука сюда не ради этого. А ради вида на океан, который открывается только с третьего этажа: на эти бескрайние, необъятные просторы спящей стихии, такой непредсказуемой и безжалостной, когда она демонстрирует людям свои мощь и необузданность. Сейчас на воде лишь лёгкая рябь, искрящаяся золотом: они пришли как раз вовремя, чтобы увидеть раскалённый солнечный диск, медленно опускающийся к едва различимой линии горизонта. Каждый раз, когда Чимин видит, как океан поглощает солнце, у него бегут мурашки по коже. Это так величественно, так красиво и почему-то так грустно… Хоть он и знает, что на утро солнце вновь поднимется над горизонтом, видеть, как оно гаснет и умирает вместе с уходящим днём, так ранит. Он снова вспоминает о том, что ещё жив; что его жизнь — она здесь, сейчас, в этом моменте; что нет ни прошлого, ни будущего, а он всё равно бездействует. Продолжает жить так, как хочет его отец, но даже не может назвать это жизнью — потому что его в ней нет. Но он есть здесь, на этом балконе, и позволяет себе снять все маски, свою броню, защиту, открыться навстречу мягкому солнечному свету и морскому бризу, подставив лицо под их нежные касания и закрыв глаза. Чимин стоит у самого борта, положив руки на перила, расслабленный и тихий, в развевающихся от лёгкого ветра одеждах, трогающего его уложенные назад волосы, и Чонгук впервые не может отвести глаз не от всегда завораживющей его воды, а от человека рядом с собой. Чонгук определённо заметил огромную и даже с виду сумасшедше удобную кровать, на которую точно бы завалил Чимина сразу же, если бы мог. Но вслед за ней его внимание захватил аквариум, а после и вид, открывающийся из этой спальни. И Чонгук готов признать, что в этой яхте всё же есть что-то хорошее. Например, эта спальня, этот балкон и бескрайний океан, окутывающий со всех сторон. Закат слишком красивый, но его внимание всё равно переключается на Чимина, к которому до судорог в пальцах хочется прикоснуться. Подойти сзади, прижать своим телом к перилам, обнять за талию и вдохнуть его аромат. Пройтись губами по коже на шее сзади, чтобы почувствовать ответную реакцию чужого тела в виде мурашек. И Чонгук уже было делает шаг в сторону Чимина, но осекается, выписывая себе же мысленную пощёчину. О чём он думает? Чонгук вообще, от слова «совсем», не уверен, что Чимин способен принять ухаживания от парня. Чонгук тяжело вздыхает, сжимая ладони в кулаки, гася в себе желание оказаться к Чимину слишком близко, слишком тесно. Встаёт рядом, выдерживая позволительную дистанцию, не нарушая чужие личные границы. Опирается также на перила, чуть сощурив глаза от яркости отблёскиваюшего на водном полотне солнца. Немного поворачивает голову в сторону Чимина, воровато разглядывая, как у того кожа принимает ещё более бронзовый оттенок; как губы становятся ещё алее и как Чимин блаженно прикрывает глаза, словно принимая эту солнечную ласку. И вдруг вырывается: — Красиво. Вот только это совсем не о медном солнечном диске, скрывающемся за острой линией горизонта. Он видел это сотню раз и столько же этим восхищался. Но сейчас… Ему кажется, что красота заката удивительным образом меркнет, когда в его поле зрения появляется Чимин. Чоннук резко отводит глаза, когда видит, что Чимин реагирует на его высказывание, слабо улыбнувшись и поворачивая свою голову к Чонгуку. — Да, очень, — соглашается. И Чонгук всё-таки успевает заметить мягкую, но почему-то грустную улыбку. Он не понимает, почему Чимин в таком подавленном состоянии: он вовсе не выглядел грустным или чем-то расстроенным, когда они шли сюда. И всё же, пускай это и грусть, причины которой он не знает, это первые настоящие эмоции, которые Чимин ему показывает. Он больше не походит на лощёного и высокомерного принца, к которому страшно подступиться. И стоит Чонгуку на миг заглянуть под привычную маску, как нестерпимо хочется сделать что-то, чтобы её сорвать. Но Чонгук только сжимает в пальцах перила, запрещая себе двигаться. А Чимин провожает последним взглядом меркнущий закат. Яхта замедляется, подходя к пирсу. Увидев огни залива, Чимин предлагает спуститься вниз: солнце уже скрылось за горизонтом, оставив полыхать лишь небольшую полоску над океаном. Любоваться больше нечем. Если только Чонгуком, но лучше на него не смотреть вовсе, чтобы не потерять голову окончательно. Весь экипаж вышел на главную палубу, чтобы с ними попрощаться: обратно они уже поедут на машине, в которую личный водитель Чимина загрузил все их вещи и перегнал её к побережью, где они пришвартовались на частном пирсе, в небольшой, чистой и оборудованной бухте, принадлежащей частному ВИП-отелю. Чимин вспоминает, что уже бывал тут раньше, но в лунном свете всё выглядит иначе. И Чонгук тоже. Он ещё более нереальный и красивый, так что дыхание перехватывает. И отчаянно хочется под любым, даже самым глупым предлогом «случайно» его коснуться. Но именно сегодня почему-то Чимин теряет свой навык спотыкаться на ровном месте, и они успешно доходят до конца освещённого пирса, даже не соприкоснувшись плечами на узкой лестнице. В конце их встречают сотрудники: улыбающаяся, строго одетая женщина, скорее всего, администратор, и молодой мужчина, оба американцы. Они сообщают, что всё уже готово и не желают ли молодые господа ещё чего-то? Чимин едва заметно улыбается. Чонгук в этой одежде в самом деле похож на молодого господина — да и у кого возникнут сомнения в его высоком статусе, когда он на их глазах сошел с яхты, которая стоит, как самолёт? — Вам потребуется инструктор? — спрашивает мужчина, готовый к ночному заплыву — любая прихоть клиентов за их деньги. — Нет, благодарим, — отказывается за них Чонгук. Мужчина кивает и отводит их в отдельный домик по типу бунгало у самой воды, оборудованный для комфортного времяпрепровождения. Помимо досок для сёрфинга, Чимин видит ещё и надутые сапы, и виндсёрфы, и ему даже интересно, что Чонгук выберет. Учитывая, что волн нет, но есть ветер, что-то парусное? Чимин почему-то уверен, что Чонгук умеет гонять не только на гладкой доске. Мужчина покидает их, последний раз деликатно предложив свою помощь, от которой они вежливо отказываются, и теперь Чимин и Чонгук в самом деле остаются одни, наедине друг с другом и океаном. Здесь, в бухте, волны есть, но мягкие, не такие большие, и Чимин этому рад — может, даже помочит ноги. Хотя его немного пугает эта тёмная, бездонная вода. И он совсем не ждёт того, что Чонгук, закончив с осмотром инвентаря, спросит: — Переодеваемся? Чимин на миг замирает. Смотрит на него во все глаза, начиная постепенно осознавать, на что добровольно подписался. Нет, нет, они так не договаривались. — Я в воду не полезу, — сразу же отказывается он, скрещивая руки на груди и вставая в неприступную позу. Чонгук теряется, успев нафантазировать, как они сделают вдвоём пробный заплыв, при свете луны, под светом звёзд — что может быть романтичней? — Почему? Вода отличная, даже волны там на глубине ближе к скалам есть. Самое то, чтобы освоить доску. Или Вы боитесь? Приём, старый, как мир — поймать кого-то на слабо. И Чимин бы поймался, но не в случае с водой. Он понимает, что Чонгук от него не отстанет: у него на наивно-открытом лице написано, что он очень хочет затащить его в воду и посмотреть, будет ли он верещать, как девчонка; или терпеть молча, как было с автополивочной системой. И Чимин бы даже не отказал ему в этом удовольствии послушать свои писки и мат, но нет. Исключено. Никакой глубокой и открытой воды до конца его жизни. Всё ещё стыдясь признаться, что не умеет плавать, он сообщает Чонгуку другую информацию, которая, как он надеется, заставит его передумать: — В детстве я тонул дважды, в том самом бассейне, который ты так тщательно чистил каждый день. Один раз это было случайно, я был совсем мелким, помню всё смутно, но мне сказали, я бежал, поскользнулся на мокрой плитке и упал в воду. Мне было три. Тогда охранник меня быстро вытащил, я только наглотаться и испугаться успел. А вот во второй раз дошло до остановки дыхания, и меня откачивали четыре минуты. Мне было уже шесть, и в воду меня толкнула Чиа. Впечатлений мне хватило на всю оставшуюся жизнь. Так что… плавай сколько угодно, но без меня. Я полюбуюсь твоим мастерством с берега. — Вы не умеете плавать? — не задумываясь, задаёт вопрос в лоб Чонгук. Чимин пытался объяснить ему причину своего отказа, не подозревая, что Чонгук может оказаться куда проницательнее, чем кажется. А Чонгуку такая причина кажется слишком очевидной. Потому что панического страха воды у Чимина нет: он бы тогда и на сотню метров не приближался к ней, а они плыли на яхте посреди открытого океана. И единственное, что оправдывает Чиминов резкий отказ, — неумение плавать. Чимин вспыхивает до корней волос: чувствует, как горит не только лицо, но и уши. Хочется Чонгука осадить, огрызнуться, психануть и уйти, но он остаётся, вспомнив, почему вообще решил сойти на берег. День сегодня какой-то сумасшедший. И Чонгук тоже сумасшедший. И Чимин, похоже, от него этой хворью заразился, непонятно только, каким путём, потому что не только половой отпадает, но и воздушно-капельный. И тут он резко вспоминает про то, как они столкнулись тогда ночью на газоне. И, чёрт возьми, между их лицами и телами было непозволительно мало свободного пространства. Тогда-то всё и случилось. А потом Чимин переносится ещё дальше назад, в самое начало, когда Чонгука впервые увидел и почувствовал… Он мотает головой, потому что опять ощущает ненужное и неудобное шевеление внутри, и в итоге выбирает тактику молчания в ответ на провокацию. Чонгук огибает его, подхватывая приготовленные гидрокостюмы, и любезно вручает один Чимину. Смотрит настолько уверенно, что у того внезапно пропадают какие-либо аргументы: Чимин стоит и глупо пялится в ответ, будто не верит. И внутри какое-то необъяснимое желание поддаться этому взгляду, довериться. Мозг истерически вопит, протестуя, а сердце слепо соглашается, бьётся спокойнее, и Чимин всё так же молча и как-то обречённо забирает костюм. Чонгук быстро уходит переодеваться, чтобы Чимин не успел передумать и резко дать заднюю. Выходит Чонгук в плотно обтягивающем неопрене, сквозь который видно весь рельеф мышечного каркаса и — не смей смотреть туда, Чимин — бугорок в районе паха. Затягивает туже в хвостик растрепавшиеся волосы и подходит к доскам, подхватывая сначала одну, потом вторую. Чимин медлит. Чонгук, будто сделав ему предложение, от которого невозможно отказаться, но оставив возможность это всё же сделать, идёт к воде, не дожидаясь его — забрав с собой обе доски. И вид его удаляющегося силуэта побуждает Чимина к активным действиям. Да к чёрту всё! Если ему суждено сдохнуть сегодня, пускай. Кто будет по нему плакать? Хосок разве только. Расстраивать его не хочется, но это не причина для оправдания трусости. Чимину давно не шесть, он взрослый, состоявшийся мужчина и до сих пор боится воды? Стыдно-то как. Тогда почему ничего с этим не делает? Но он делает. Переодевается в гидрокостюм, оставляет свои вещи на диване рядом с вещами Чонгука, уговаривая себя не искать среди них взглядом его нижнее бельё, и выходит из домика. Идёт босыми ногами по ещё тёплому песку, ступая след в след за Чонгуком. Сам не знает, зачем это делает. Что он вообще творит? Будто умом тронулся. Выпил же всего ничего. — Я не умею плавать, — говорит он Чонгуку, когда тот оборачивается на него, уже зайдя в воду с одной доской. Чимин остаётся стоять в линии прибоя. Вид у него решительный, но несколько фаталистичный, будто он уже собрался героически погибать. Чонгуку это признание, вероятно, кажется ерундой, но он и не догадывается, что первый и, вероятно, последний человек в этой жизни, кому Чимин в этом признался. Его друзья могут об этом догадываться, но напрямую спросить не решаются: знают, какая будет реакция. Если бы он сказал посторонним, уверен, те бы засмеяли его до смерти. Но Чонгук над ним не смеётся — Чимин в напряжении ждёт его ответа. — А мы не будем плавать, — Чонгук ловко седлает доску. — Для начала мы просто познакомимся с океаном, с доской, — Чонгук едва не похлопывает ладонью по воде, приглашая. — Для первого раза штиль и доска — самое лучшее. Я научу и, если понадобится, подстрахую. Чимин с подозрением сощуривает глаза. — Утопить меня удумал? — озвучивает вспыхнувшую внезапно догадку. — Почему у меня ощущение, что это твой продуманный план мести?! — ершится, но рука на автомате тянется к доске, которую Чонгук оставил на песке у линии прибоя. — Если бы это было моим планом, не проще ли мне было столкнуть Вас за борт яхты? — с ухмылкой отвечает Чонгук, видя, что Чимин, кажется, сам того не понимая, окончательно решился. — Не забудьте закрепить лиш к ноге, — напоминает и пальцем указывает на специальную верёвку сёрфборда. — Я думал, ты сам на меня захочешь надеть поводок, — Чимин провоцирует Чонгука осознанно и намеренно, балансируя на очень тонкой грани, совершенно не уверенный в том, что давно уже не упал за неё. Он всё ещё не понимает, как Чонгук к нему относится. Получает от него неоднозначные сигналы и сам никак не решается чётко обозначить свои намерения. А какие они? Надеть на Чонгука поводок и посадить у своей ноги? Даже если бы Чонгук на такое согласился, Чимин бы этого не сделал. Он знает, что такое жить без свободы — это не жить вовсе. Ему нравится смотреть на Чонгука в его родной стихии. Любоваться им, восхищаться его статью и силой, представлять, как это всё может принадлежать ему, но не в этой жизни. Ему нельзя Чонгука трогать — даже если до боли в сведённых пальцах хочется ощутить бархат чужой обнажённой кожи. И, наверное, неправильно испытывать и Чонгука, и судьбу на прочность, но Чимин уже всё решил. Он цепляет лиш к щиколотке, берёт доску и заходит в воду. По колено терпимо. Выше — уже хуже. Зайти по пояс он не решается, даже если чувствует дно под ногами и опирается на доску, лежащую на воде. Чонгук же намеренно игнорирует сказанное, потому что знает, что не сможет ответить ничего приличного: Чимин запустил опасный механизм, который Чонгук едва контролирует. Он молча наклоняется корпусом вперёд и гребёт руками, медленно подплывая к Чимину. — Я помогу сесть, — слезает со своего сёрфборда. Держит обеими руками доску Чимина, удерживая её на одном месте, пока тот усаживается. Чимин никогда не думал, что ему будет так стыдно седлать какой-то кусок дерева, но, наверное, всё дело в том, что Чонгук рядом и смотрит. И когда его рука, перемещаясь, случайно задевает Чиминову ногу, он покрывается мурашками весь даже под гидрокостюмом. Чонгук решает какое-то время поплавать на мели, чтобы Чимин смог привыкнуть к воде и своим ощущениям на доске. Далеко не отходит, стоит рядом и придерживает борд. Внимательно следит за лицом Чимина, чтобы не пропустить какой-либо реакции и в случае чего успеть всё исправить. — Лягте грудью на доску, — говорит и неосознанно кладёт ладонь Чимину на поясницу, словно бы подталкивая к действию. — Сидеть — это хорошо, но надо уметь держать равновесие и лёжа. К тому же, так будет удобнее грести, когда Вы будете к этому готовы, — произносит всё с таким профессионализмом, что у Чимина вдруг возникает ощущение, что у него частный урок по сёрфингу. — Ха, — вырывается какой-то нервный смешок. — Буду готов, ага… — Чимин крепче цепляется руками за деревянный массив под собой, а по позвонкам будто электрический импульс проходит, когда до него наконец доходит, что Чонгук руку так и не убирает. Это одновременно придаёт и необъяснимую уверенность, и отнимает возможность нормально дышать и связно мыслить. Он быстро дышит через нос, но воздуха всё равно не хватает: словно он сейчас не просто ляжет на доску, а стремительно уйдёт под воду. Но он делает то, что велено. Ему по-идиотски интересно, к чему это всё в итоге может привести. Чонгук игнорирует нервный всплеск: сталкивался с этим множество раз. Если всё будет хорошо, это быстро пройдёт, и Чимин не заметит, как влюбится в воду, её возможности и необъятную мощь. — Попробуйте подружиться с ней, — голос звучит почти убаюкивающе, а Чонгук берёт Чиминову ладонь и едва не силой отдирает её от доски, чтобы опустить и заставить поводить ею под водой. — Почувствуйте слабое течение. Когда знаете, куда оно направлено, легче управлять сёрфом, — Чонгук всё так же стоит рядом, не отходит, придерживая доску. А Чимин ничего не чувствует, кроме жара в том месте, где его руки касались чужие пальцы. Он будто оглушён, даже толком не понимая, что происходит, и ощущение воды на лице, захлестнувшей доску, которое иногда провоцировало у него панические атаки, даже когда он просто умывался в раковине, впервые не вызывает никакого отклика. Он резко садится: его тело позволяет ему совершать и не такие перемещения в пространстве, ведь он работал над своими силой и выносливостью годами. Конечно же, в тайне от отца, который никогда бы не одобрил, узнай, что его сын занимается танцами. Это не по-мужски. А по какой-то причине папе всегда было важно, чтобы Чимин соответствовал всем стандартам токсичной маскулинности. И Чимин впервые задумается о причине этого именно сейчас: когда сам чувствует то, что не должен чувствовать, к другому мужчине, и, наверное, с ним действительно что-то не так? Отец это всегда знал? Или чувствовал? Чимин смотрит на Чонгука в растерянности несколько долгих секунд. Чонгук успевает придержать его доску, не дав ему свалиться в воду: сёрфинг точно не тот вид спорта, где стоит совершать необдуманные, резкие действия. Но Чимин сейчас вообще ни о чём не думает, кроме того, что Чонгук красивый. И эта мысль для него не нова, как и осознание её глобальных последствий. — Тебе бы инструктором по плаванию для детей работать, — говорит Чимин, который сам себя чувствует ребёнком. Только не напуганным до смерти, нахлебавшись в своё время воды, а волнующимся от близости океана и открывающихся перед ним возможностей. Чонгук правда ведёт себя с ним, как терпеливый взрослый, он учит его доверять воде. Но Чимин ещё и учится доверять чужим рукам. И волнение от близости Чонгука он испытывает куда более сильное, чем от того, чем они занимаются. — Я этим подрабатываю иногда. На самом деле, я хочу открыть школу по плаванию и морским видам спорта для детей. — Правда? — тут же жадно спрашивает Чимин. Не потому, что у него профессиональный интерес поднятия крупных проектов с нуля, а потому что для него лично человек без цели — не человек. Поскольку он о Чонгуке ничего не знает, ему оставалось только строить предположения о том, как тот живёт. Услышав, что тот не бессмысленно днями и ночами рассекает морские волны, а двигается к реализации своей мечты, он сразу проникается к нему уважением и ещё большей симпатией. Его искреннее восхищение, видимо, читается во взгляде, потому что Чонгук отчего-то смущается и неловко признаётся: — Да, но пока всё упирается в деньги и время. Нужно сначала окончить учёбу, а потом думать насчёт работы, чтобы можно было взять кредит на аренду земли и строительство. Чимин хочет уже было предложить дать Чонгуку беспроцентную ссуду, а также помочь с бизнес-стратегией, привлечением инвесторов и клиентов, маркетингом, выходом на основной рынок потребителей, организацией всего процесса от рекламы до обучения, подбором персонала, финансовым планом, бухгалтерией и… И его простреливает осознание: это последняя их ночь вместе. Дальше им не по пути. Между ними не может быть никаких отношений, даже деловых. Он отворачивается, плохо контролируя выражение своего лица и зная об этом. Пытается снова выключить свои переживания, но почему-то это работает только дома. Здесь, на свободе, ещё и рядом с Чонгуком, старые защитные механизмы рушатся. Как и сам Чимин, чувствующий, будто внутри вместо воздуха в нём хрустят стеклянные осколки, больно впивающиеся под рёбра, так что не продохнуть. — Раз упасть с доски уже не боитесь, — замечает Чонгук, — переходим к следующему упражнению. «Ну точно вошёл в образ моего инструктора», — успевает подумать Чимин, и Чонгук без предупреждения ловко седлает его доску, быстро отцепив лиш своей от ноги. Оказывается сзади, слишком близко и тесно, едва не смертельно для оцепеневшего Чимина. Колени Чонгука ощутимо сжимают бёдра Чимина, а он крепче впивается пальцами в доску: те скользят по краям и он теряет ощущение какой-либо устойчивости, опоры. — Давайте попробуем немного заплыть дальше. Грести будем вместе, но управлять доской буду я. Ложитесь, — совершенно спокойно говорит Гук, а у Чимина будто уши заложило. Он словно слышит в этом совсем другой смысл, отчего хочется себе же залепить пощёчину. Как долго он ещё сможет играть эту роль покорного ученика, не спалившись и не дав понять, что на самом деле чувствует и испытывает? Но Чонгуку это всё даётся с таким же трудом, хоть он и подошёл к вопросу с профессионализмом. Чимин так близко, что Чонгук всерьёз опасается, что у него встанет, и в итоге Чимин его утопит здесь, на этой детской глубине. Но ещё больше Чонгуку хочется коснуться губами шеи. Снова она, снова манит, а ещё эта чёртова молния гидрокостюма сзади, за которую можно потянуть и… Твою мать. Ему уже тесно в костюме, он почти ёрзает на доске. — Не ёрзай, — слышит он тут же рык Чимина, который бы с радостью отстранился, но вся проблема в том, что вокруг одна вода, и если выбирать между ней и Чонгуком… если выбирать между всем миром и Чонгуком… ответ для Чимина очевиден. Но лучше Чонгуку об этом не знать. Хорошо, что он сидит сзади и не видит его лица: Чимин может поклясться, что стал красным, как помидор. И, слава Богу, темно: вряд ли Чонгук сможет разглядеть, какие у него пунцово-красные уши. Чонгук прислоняется грудью к Чиминовой спине и опускает руки в воду, вынуждая Чиминаа наконец лечь и делать то же самое. Несколько долгих секунд, и вот они уже медленно начинают движение. Оба физически ощущают дыхание друг друга. Сосредоточиться становится всё сложнее. И когда Чимин подхватывает ритм Чонгука, тот начинает понемногу маневрировать доской в воде, показывая Чимину, как это можно делать руками. Слишком далеко не заплывает: хоть Чимин уже гораздо спокойнее, нежели был в самом начале, Чонгук планирует это состояние в нём поддерживать. Отплыв немного глубже, всё так же на безопасную глубину, но слишком страшную для Чимина, Чонгуку внезапно приходит совершенно глупая мысль. Безбашенная и самоубийственная. У него не было такого плана, он об этом, честно говоря, даже не думал: страх сковывал и стягивал горло, но сейчас ему кажется, что другого момента и возможности у него больше не будет. Чонгук садится на доске ровно, притормаживая её. Чимин делает то же самое, чтобы не сбивать ритм. Они сидят так всего пару секунд: Чимин в моменте любуется луной и её стальным отблеском на воде, а Чонгук набирает в лёгкие побольше воздуха и собирает всю смелость в кулак. Приближается чуть ближе и говорит тихо, почти шепчет в самый затылок Чимину: — У меня больше не будет шанса признаться, поэтому: Вы мне нравитесь. С самого первого дня, как я Вас увидел, — наконец озвучивает Чонгук, ожидая, что должно стать легче, но напряжение только усиливается, потому что в ответ нет абсолютно никакой реакции. Словно бы его и вовсе не слышали. — Как мужчина, — уточняет Чонгук. Вдруг его не так поняли? Но Чимин всё понял. С первого раза. И даже какого-то хрена поверил — вот так запросто, будто он наивный, как ребёнок, и что бы ему ни сказали, он всё принимает за чистую монету и близко к сердцу. Но чёрта с два это про него. Он не такой человек. Он циничный, расчётливый, эгоистичный, в нём нет ни одной положительной черты, кроме разве только пунктуальности, ответственности и трудоголизма, если считать это плюсом. Но рядом с Чонгуком… он будто становится другим. Не узнаёт сам себя. И его это пугает. И ему хочется резко повернуться, даже наплевав на то, что, потеряв равновесие, он окажется в воде; посмотреть в чёрные, завораживающие глаза Чонгука и потребовать его повторить. Попросить его говорить это ему каждый день, когда они будут просыпаться вместе, и каждую ночь, когда будут засыпать в объятиях друг друга. И всему этому, конечно же, не суждено сбыться. Потому что это их последняя ночь. И ничего не станет легче или проще, если Чимин ответит взаимным признанием. Знал ли он, что разбитое сердце может так сильно болеть? Лучше бы он и не вспоминал, что оно у него есть. — Мы закончили, — отрезает Чимин. Чонгук не видит его лица, но догадывается, какое на нём выражение. Чимин дёргает липучку на своей ноге, отцепляя лиш, и без предупреждения спрыгивает в воду с доски, перекинув ноги на одну сторону. Он даже не думает о том, что может не достать дна: он ни о чём не думает, кроме желания как можно дальше убраться отсюда. Сбежать от Чонгука, пока ему не захотелось кинуться в его объятия. Истекающий кровью, раненый, но не смертельно, он ещё сможет уползти и зализать потом раны. Но если позволит Чонгуку приблизиться, то умрёт. Он не сможет потом жить так, как прежде, не вспоминая о том, что было; не думая о том, как всё могло бы быть, имей он возможность остаться. Но он не может. Не может остаться, как бы сильно ему этого ни хотелось. — Чимин-а, ты куда?! — Чонгук так пугается, что Чимин сейчас с головой уйдёт под воду, что даже забывает о всех гонорификах, честно до этого момента стараясь соблюдать правила и субординацию. Но ситуация из ряда вон выходящая. Он спрыгивает в воду следом и хватает Чимина за плечо, чтобы удержать над водой. И в ту же секунду понимает, что не хочет отпускать. Чимин ожидаемо вырывается, и Чонгуку ничего не остается, как схватить его уже обеими руками. И они снова близко. Ещё ближе, чем тогда. Чимин точно так же держит руку у его груди, упираясь в неё ребром сжатой в кулак ладони, и смотрит снизу вверх этим пробирающим до нутра прямым, тёмным взглядом. Чонгук помнит об ошибке, которую в тот раз совершил и о которой сожалел столько времени. Он больше не хочет её повторять и терять то время, которое у них есть. Чонгук решается и делает шаг в бездну. Чувствует, как тонет мгновенно, в своих ощущениях и чувствах. А ещё… в Чимине. Этот поцелуй больше похож на порыв отчаяния, но у Чонгука нет выбора. Или пан, или пропал. И на мгновение ему кажется, что это нереально. Ожившая фантазия, воплощение его сокровенного желания. Да, всё совсем не так, как он себе рисовал: обстановка шикарная, но ситуация… Нельзя сказать, что Чонгук просчитался, нет — у него и вовсе-то плана не было. Но кажется, звёзды оказались не на его стороне. Сегодня… Когда Чонгук его целует, Чимин пугается. Не того, что Чонгук делает с ним. А того, что он чувствует сам. В своих смелых фантазиях он представлял, как хватает Чонгука за волосы, сминая его губы в пылком, почти грубом поцелуе; как швыряет его на кровать, срывает с него одежду и берёт его — в какой угодно позе. Но в реальности, едва только горячие даже через гидрокостюм и сильные руки обнимают его, Чимин ощущает предательскую слабость во всём теле. Ноги дрожат, колени подгибаются, и океан играет с ним, подталкивая волной в чужие объятия ближе. Кажется, что и вовсе песок из-под ног уходит. Чимин чувствует, как в ответ его ещё более властно прижимают к себе, а сердце словно останавливается — нет сил метаться, хочется отдаться, отпустить себя и просто разрешить. Всё, чего бы Чонгук ни пожелал с ним сделать… Чимин, который замер, будто ожидая собственной смерти, приходит в себя, наконец осознавая что происходит. Резко распахивает глаза, как от удара хлыстом, и понимает, что тот, кто перед ним — его погибель. Нельзя. Он снова начинает вырываться — в этот раз куда более яростно, и Чонгук впервые сталкивается с его силой. Он видел, на что Чимин способен, но не думал, что даже ему будет сложно удержать его, не причинив при этом боли. Вероятно, он сможет подавить это сопротивление, но зачем и какой ценой? Чимин хочет, чтобы Чонгук его выпустил — и он разжимает руки, больше не пытаясь его удерживать. Чимин тут же делает шаг назад. Он будто забыл, что панически боится глубокой воды, а она сейчас доходит ему практически до подбородка, и волны настойчиво раскачивают его, толкая из стороны в сторону, словно издеваясь. Он смотрит в глаза Чонгуку, и его ноздри раздуваются от тяжелого дыхания. Кажется, что это от гнева, но на самом деле Чимин борется со своими страхами и желаниями, одолевающими его с равной силой. Он может уйти, ничего не объясняя: развернуться и ни разу не обернуться. Он должен. — Прости, — говорит он, и его голос звучит твёрдо и холодно, режет по живому, как стальной клинок, — но я не могу ответить на твои чувства, — обрубает все возможные попытки со стороны Чонгука остановить его или задержать ещё хотя бы на мгновение. Он не объясняет причин. Чонгук всё равно не поймёт, а Чимину и так слишком сложно говорить. И говорит он одно, а всё внутри него протестует, взрываясь и оглушая. Он сжимает кулаки, отчаянно надеясь, что в этот решающий момент тело его не подведёт, как не подводило ни разу до этого. Но никогда раньше Чимин его не предавал. А теперь осознанно предаёт. И не только своё тело, но и самого себя. Он ведь знает, чего на самом деле хочет. И теперь знает, что может это получить. Но ему не хватает смелости взять. Ведь взамен ему придётся отдать всего себя. И тогда у него не останется ничего. Это страшно. До сведённых в судороге рёбер страшно… Чонгук не пытается Чимина остановить. Он уже нарушил все границы и запреты. И где-то ему понятна реакция Чимина, вот только словам его он не верит. Самонадеянный дурак? Возможно. Но тело не умеет врать, а Чиминово было с ним слишком откровенным. Наверное, он всё испортил, но глупец тот, кто не пытается всё исправить. Чимин идёт к берегу и по дороге ловит доску Чонгука, одиноко дрейфующую на волнах, оставив ему вылавливать на глубине вторую. Чонгук теряет на это время, а когда наконец добирается до берега, Чимин уже скрывается в домике. Хватает свои вещи, которые находит на комоде аккуратно сложенными — водитель принёс, — и уходит в ванную, заперев дверь. Дёргает её пару раз, чтобы проверить, что замок надёжный. Словно бы Чонгук будет в неё настойчиво ломиться. Он берёт в руки телефон, который забрал из офиса вместе с кредиткой, но к которому весь день не хотелось даже прикасаться. Видит кучу пропущенных звонков и непрочитанных сообщений. Что-то по работе, что-то нет. Читает сообщение от адвоката и морщится: репортёры требуют откупа, чтобы не публиковать материалы, на которых засветилось лицо Чонгука. Проблемы, опять проблемы! Как же он устал от этого! Плюнув на всё, Чимин отвечает, что пусть списывают с его счёта, сколько требуется, он потом разберётся. Что угодно, лишь бы его оставили наконец в покое! Чимин выходит из ванной одетый — будто вместе со строгим, дорогим костюмом снова вернулся в свою роль. Его мокрые волосы привычно зачёсаны назад, на лице — ни единой эмоции. — Я тебя жду на парковке, — сообщает он Чонгуку, даже не посмотрев на него, и выходит из домика. Пока Чонгук моется, приводит себя в порядок и одевается, Чимин снимает для него каршеринг, стоящий там же на парковке, и велит своему водителю сесть за руль: не знает, водит Чонгук или нет, есть ли у него вообще права, но лучше не рисковать. Если у Чонгука примерно такое же пришибленное состояние, как у Чимина сейчас, садиться за руль ему точно не стоит. Чимин нарушает своё обещание: когда Чонгук приходит на парковку, куда его провожает один из сотрудников, любезно согласившийся показать дорогу, Чимин на своём бросающемся в глаза и хорошо запоминающемся автомобиле уже выезжает на дорогу — он употреблял, поэтому включает автопилот, доверяя сейчас искусственному интеллекту больше, чем себе. На парковке Чонгука терпеливо ждёт только водитель, открыв для него заднюю дверцу арендованного авто. Чимин трус. Он сбегает, не попрощавшись, потому что знает: не сможет из себя и слова выдавить, когда увидит глаза Чонгука. А потом начнёт реветь. Он и сейчас плачет, яростно размазывая предательски текущие слёзы по лицу и приказывая себе перестать. Он не понимает, из-за чего так сильно болит: что он возвращается в свою клетку один, подарив Чонгуку свободу; или о том, что намеренно ранил его, лишь бы не подпустить ближе. Чимин такой идиот… Влюблённый идиот. И он умрёт с этим чувством — уже очень скоро.