peccatores

      В Ли Юэ вечно светит солнце, а на душе у Чайлда воют метели.       Время идёт неспешно, ползёт ленивым драконом по землям Страны Контрактов, и здесь, острее чем в любом другом месте, ощущается тоска по холодным вьюгам, по заснеженным сосновым борам и по безмолвной столице, полной злых, бедных людей.       Такой её оставлял предвестник, взяв с собой из тёплого лишь несколько улыбок, но даже они со временем начинают угасать, и знойное солнце Ли Юэ, каким бы всесильным и величественным оно не представлялось, неспособно вернуть воспоминаниям былой жар, колышащий искалеченную грудь. Тосковать долгими ночами приходится по скользкому усатому бакалейщику да по противному дворовому мальчишке, которого Тоня продолжает ругать в письмах за сломанные игрушки — до такой степени сильно Чайлду иногда не хватает родного дома.       Лёжа в ветхой повозке или золотых убранствах постоялого двора, предвестник не может отделаться от одной и той же грустной мысли.       Снежная существует и без него — свистит холодными ветрами и воет озверевшим, но тёплым, живым народом. Чайлд без Снежной — каждый день чувствует, что, вот-вот, и не продохнёт.       — Долго ждёшь?       Пока в его жизнь не приходит она.       Ветры со стороны Хребта дуют холодные, и от них инеют длинные волокна травы, вянет редкий сахарок, да белки скачут полуседые над головой. Грубые порывы бьют в лицо острым лезвием, колышат и волосы Люмин, и её белое платье, спрятавшее под своими тканями сети шрамов. С каждой встречей, — замечает из раза в раз Чайлд, — кожа её становится грубее, темнеет от бесконечного путешествия по Тейвату, и тогда на ней следы минувших сражений видны всё яснее. Особенно тот порез на шее, сзади, который не так давно заприметил предвестник. Он узором напоминает земляную артерию.       Тихо. Паймон рядом нет. Люмин, как и обещала, держит их встречи в тайне от спутницы, даже если из раза в раз приходится всё больше изворачиваться, чтобы придумать для малышки какое-нибудь новое занятие, связанное с едой или морой. «Паймон противная», — иногда морщится предвестник и Люмин в ответ никогда не упустит шанса пихнуть его в больной после битвы бок локтём.       Она подплывает ближе, шуршит подмёрзшей одеждой и перепрыгивает пару каменистых уступов, чтобы поравняться с фатуйцем.       Чайлд в ответ встаёт с бревна, на котором приходилось дожидаться путешественницу, искоса следит за тем, как девушка поправляет перчатки на руках, готовясь достать свой меч. Сегодня они не спаррингуются. Цель новой тренировки, придуманной предвестником — пересечь Хребет быстрее соперника и первым заколоть огромного кабана на одном из его утёсов.       И Люмин, как всегда, выглядит полностью готовой — у неё что-то дребезжит в сумке, и пахнет от путешественницы удушающе сладко — мёдом и морковью. А ведь Чайлд готовится одолеть её парой клинков, луком и своими длиннющими ногами.       — Ты не замёрзнешь в такой лёгкой одежде? — насмешливым лисом фырчит фатуец, занятый своей разминкой. — Если закоченеешь в первом же сугробе — как я это твоей вездесущей подружке объясню?       Люмин с вызовом упирается руками в бока. В её улыбке, в линии густых бровей читается перманентная уверенность. Аякс едва сдерживает довольный оскал. Нет. Она ни за что не замёрзнет — ни её грубое круглое личико, ни атлетичное полуголое тело.       — Прежде чем злорадствовать, убедись, что наш кабанчик тебя в пузо не боднёт.       Глазами она метает стрелы больнее лука Чайлда, когда в открытую смотрит на так по-глупому торчащий меж одежд кусочек живота предвестника. Её ехидство, недопустимое и обожаемое, кружит голову, а от острых слов Люмин не спрятаться даже такому самоуверенному человеку, как Тарталья. Он безмолвно благодарит Архонтов, что здесь достаточно холодно, и его щёки уже нарумянились вдоволь и от мороза, и от злой ухмылки, чтобы скрыть совсем тонкую корочку смущения.       Люмин — зима русская и родная, беспощадная и весёлая. У неё красивая улыбка и смех звонкий, будто первый рокот снегиря. У Люмин сильное тело, закалённое суровым боем, у Люмин мягкие волосы, будто шелковистые масленичные платки из столицы. У неё по всему телу в перламутровом сиянии хребтового солнца рассыпаны родинки-созведия из далёких миров, пусть Чайлд их и не видел.       Душа у Люмин то скупая, как у вредного извочкика, то широкая-преширокая и такая заботливая, будто весь мир обнимет.       …А больше всего предвестника, конечно, пленят глаза. Взгляд у путешественницы всегда холодный, колкий. И с каждым днём, с каждым боем, — знает Чайлд, — лёд крепчает, и Аякс, позабыв собственную гордость, молча от него теряет голову.       Чайлду кажется, что он влюбляется снова — постыдно, пошло, и совсем не так, как в Царицу. Ведь Люмин такая близкая: почти под боком колит её звёздный холод Тарталью, голову душит желание целовать ей руки неосторожно и жарко. Думается предвестнику подхватить Люмин под белые ткани и кружить, нагло отогреть на ней иней одним только теплом дурной любви, будто он влюблённый конопатый мальчишка.       … И любить её хочется долго, плавить холодный хрусталь в глазах да петь мамину колыбельную, чтобы больше не быть путешественнице в этом мире такой одинокой!       — Чего встал столбом, дурачок? Догоняй!       В голове мешается крик выпи и хрустит со снегом женский хохот.       Снежная существует и без него — хрипит кровавым гимном, плачет злым, чёрным снегопадом. Чайлд без Снежной — каждый день смеётся громко и верным псом ждёт, когда наконец потрескаются холодом его губы в поцелуе.