peccatores

      Разлом оставляет на сердце рану более глубокую, чем любое кровавое сражение в глубинах Тейвата: будто чья-то измазанная сажей ладонь даёт путешественнице несколько пощёчин подряд, врезаясь в кожу до свиста наточенным кинжалом.       Подумаешь об этом — и уже не избавишься от понимания: лучше бы лежать ей посреди костяных баррикад, обессиленной, искалеченной до онемения, в хороводе празднующих свою победу монстров. Это всяко человечнее, чем размазывать по щекам эфемерную вонючую кровь и скалить зубы, будто дикому зверю.       Хочется, чтобы вокруг не пахло звёздами, не пахло Итэром, и его совершенно идиотская улыбка не стояла перед глазами пустынным миражом.       Хочется не чувствовать себя такой до смешного одинокой, маленькой и глупой.       Без брата руки мёрзнут быстрее — он за них не держит, голова тянется вниз как ослиная — он не держит в своих ладонях её розовые щёки. Странно, что Люмин никогда раньше не замечала, как важны ей и его улыбки бесконечные, и волосы сыпучие, грубые, но такие золотые… И сейчас без них так дышится неровно, сбивчиво, а в углу кровати совсем холодно.       Подумать страшно: тысячелетиями она держала его руку в своей, осыпаясь на земли золотым блеском светил небесных, а теперь остаётся лишь по ночам сжимать одеяло.       В первый день после возвращения из Разлома Люмин не покидает гостевого дома. Во второй — выходит пройтись близ своего временного «убежища» раздобыть овощей для скромного ужина. На третий день она снова в комнате. Её не решается беспокоить даже кроха-компаньонка, которая тихо пересчитывает мору «в ногах» кровати и иногда недовольно цыкает. Она же прогоняет всех от двери путешественницы, будь то отчаявшийся торговец или сам Архонт.       Кажется, будто Люмин способна только спать и думать, пока тоска не окаменеет в искалеченной груди и не придёт время снова собраться в дорогу. Она обрастёт кремнем, она покроется костяной коркой и к чёрту всё — нечему будет сломать Люмин и её смелую, ясную ухмылку.       День на шестой вместо Паймон на ухо ей цыкают чужие клинки. Вместо дубового, покрытого лаком пола под ногами гремит каменистая платформа, но в голове у Люмин всё так же золотая коса вьётся по ветру.       Что, если однажды так же придётся сражаться с собственным братом — целовать железом ему руки да грудь раздувать костром синим? Лучше бы тогда его никогда не найти или самой на меч броситься — лишь бы ужаса в глазах Итэра не было, как бы отвратно он с ней не поступил, оставив одну в этом треклятом Тейвате.       И тут же Люмин злится — ну какой отвратный брат ей достался! О да, убегает и прячется как трус. Делает вид, что его предшественники не готовы разорвать сестрицу на части, стоит повстречать их в подземельях и на поверхности — у костров да воды. К чёрту всё, к чёрту — её меч свистит быстро и часто, перекрикивает сам себя, визжит, хрипит. Только бы догнать, схватить за длинный-предлинный шарф да плюнуть в брата, такого злого к ней и нечестного. Хочет драться — пусть давится и своей, и чужой кровью, пусть ему всю душу исполосует, как ей исполосовало.       Возьмёт ли гнев верх над ней в день их встречи?       У Люмин руки дрожат свинцом, и меч их тянет к земле. Все ладони в крови — липкой, горячей, — и взгляд туманит красная пелена. Сегодня она впервые выходит за рамки, установленные ими с Чайлдом друг для друга и слышит его болезненный хрип. Что-то лопается внутри путешественницы.       Нет. Ничего серьёзного не случилось, это всего-то глубокая царапина — на самую малость глубже тех, что оставляют они друг другу обычно. Предвестник даже весело отшучивается, но Люмин не слышит. У неё голова едва не лопается — там что-то пищит и бьётся без остановки. Пальцы ватой набивает, и оружие уже не удержать, а сама путешественница падает перед Чайлдом на колени, закрывая лицо ладонями.       Аякс — убийца, преступник и самый обычный урод со склонностью к жутким метаморфозам, а монстр здесь как будто бы именно она.       Люмин отмахивается от чужих рук, вертит светлой макушкой, прячется, словно беспокойная лесная лань от свиста стрелы. Она наконец глухо бьёт опустившегося к ней на корточки Чайлда кулаком и озлобленно рычит только одно слово:       — Убирайся.       Но предвестник не двигается с места. Даже красный след на щеке потирать не спешит: только смотрит на путешественницу хмурым, взволнованным взглядом да губами как сом изредка хлопает: слова Чайлду, наверное, подобрать сложно.       Тогда путешественницы невесомо касается чужая рука, но Люмин резко ведёт плечом, сбрасывая её, будто большого паука. На Аякса девушка смотрит с ужасом, а потом топорщит волосы и раздувает ноздри с каждым глубоким вдохом — будто бы она его самого вовсе не видит. И ответ на вопрос чего бояться ей тогда приходит без лишних раздумий: себя самой ей бояться.       У предвестника перчатка в собственной подсохшей крови измазана, и ладонь его до того обжигает путешественницу, что она сама себя руками обхватывает и за плечи гладит — проверяет, где ожог остался.       — Люмин.       Он зовёт, снова прикасаясь к ней. В этот раз снимает перчатку и обнимает за спину.       — Следи за моей рукой, хорошо?       Предвестник медленно ведёт перед её лицом ладонью, считает снова и снова от одного до трёх, пока Люмин не чувствует, как перестаёт пялиться в одну точку и взгляд её следует за чужими пальцами, даже когда они слегка размыкаются меж собою.       Дышать становится полегче. Отпускает. Сердце больше не рвётся наружу, а запах крови не наполняет девушку ужасом с головы до пят.       В голову возвращается ясность, и путешественница едва держится, чтобы не зардеться от стыда.       — Люмин? — совсем тихо спрашивает Аякс, и тут же вздыхает с облегчением на её приподнятый взгляд. — Боже… Славно, ты слышишь. Полдела, считай, уже сделано. Ты в порядке?       У неё почему-то очень хриплый голос.       — Пожалуйста, оставь меня.       — В таком состоянии? — фыркает предвестник. — Ну уж нет. Ты сама знаешь, что мы не очень-то честно эту платформу себе отвоевали. Вдруг хозяин вернётся? Очень неловко получится, если ты до такого Гиммеля отпинаешь, что ни один искатель приключений с ним больше не сразится.       Чайлд довольно хихикает, присев рядом, но у Люмин сил нет даже на простую улыбку.       — Эй. Плохой день, да? Чего дома не осталась тогда, глупая?       — У тебя кровь, Чайлд.       Он закатывает глаза и громко цокает.       — А у тебя такое лицо, будто ты только что съела корзину перца, но я не жалуюсь. Вот и ты прекращай.       Его рука скользит к макушке и треплет светлые волосы: до того нежно и по-доброму, что Люмин кое-как подавляет смешанный с девичьим хихиканьем первый всхлип — слишком жалобный и слабый, чтобы Аякс его слышал.       Её так же трепал по волосам брат. Он так же ясно улыбался и шутил, когда Люмин кривила губы — всё ради одного, самого тихого смешка своей сестры. Итэр казался таким дураком, от этого хотелось бездумно расхохотаться. Но сейчас от мириад, сложенных их путешествиями, Люмин едва сдерживает слёзы.       Будущее страшит путешественницу. Дайнслейф, брат страшит её. Даже Паймон со временем стала пугать своим густым хлопочущим голоском. Всё пугает. Только влажноватое дыхание да прикосновение губ к макушке разливаются по сердцу тёплым запахом домашних свечей, пеплом и унылым сольным стрекотом цикады.       Руки чужие обнимают её, жмут к себе поближе да покрепче, будто бы даже и с нежностью. В их тепле лицо спрятать проще, чем слёзы, и уснуть хочется так… Чтобы не было никого рядом, чтобы как будто снова на постоялом дворе под одеялом спрятаться — от всех. От солнца, от почтальона гильдии и даже от малышки Паймон. Чтобы только она да тёплые пальцы на плечах, а всё остальное пусть пропадает пропадом — пусть летит в бездну. Она так от этого устала.       Нет. Не стоило идти с ним в Гуюнь. Люмин опять всё перепутала.       Когда Аякс обнимает её — Люмин уже не в силах сдержать слёзы. Как, интересно, человек из Снежной, — из страны бесконечных льдов и снегов, — может быть таким тёплым? И не только телом, но и душой — предвестник деловито притворяется, что прижимает Люмин к нераненному боку случайно. Кажется, что из всех людей в Тейвате только он один так сильно позаботился о ней.       — Как успокоишься — сходим в одно рыбное место. Я должен был обратить внимание на состояние своего партнёра и, всё-таки, неплохо было бы загладить вину. Наловлю столько рыбы тебе, сколько душа пожелает!       — И откуда ты так хорошо знаешь, как успокаивать девочек? — насмешка Люмин слышна даже во всхлипах.       — Ой, не делай из меня абсолютного балбеса. Тоня такая же — её ничем, кроме рыбалки, успокоить невозможно.       Вещи определённо не должны складываться таким образом.