Оставайся дотемна

1.

      Рассудок у Анны помутнел. Карета несла ее прямиком к усадьбе Трусовой, и она как в самом дешевом бульварном романе ехала любовно изъясняться. И она могла бы представить, как будет принимать десятки таких кавалерских катет у своего дома, но не как то обстоятельство, что будет сама в таком положении. Она не знала, что будет говорить и как, не знала, пустят ли ее на порог или оставят на морозном воздухе снаружи. Голова была тяжелая, в нее невозможно было загнать хотя бы одну дельную мысль. И сердце вместе с тем не унималось, все ныло противно под ребрами без конца. «Это глупости, на что я надеюсь,» — бормотала девушка.       Ей казалось, что разговор с Лизой прояснил ее чувства, но этот клубок был запутан сильнее, чем могло бы думаться. Она знала лишь одно, как бы не было ей это чуждо — чувства самые настоящие. И пусть казалось абсурдным, что она буквально с места сорвалась, чтобы ехать в неизвестность, чтобы бежать за кем-то, кого обвинила в пошлости и непристойности, которых сама тайно желала. Развернуть бы карету, но только по ухабам разбитой дороги она уже приблизилась к точке невозврата.       Начался снег. Щербакова стояла подле усадьбы и окидывала ее взглядом — слишком тихо и пусто, будто все замерло здесь, ожидая ее прибытия. Тут на веранду вышла Аля, услышавшая, видимо, приближающихся лошадей и стук колес. Она увидела Анну и приветственно ей помахала, поправляя на плечах пуховый платок, спешно накинутый. Щербакова выдавила из себя улыбку, приподняла полы платья и двинулась к дому. — Анна! Рада видеть вас, давно вы не заглядывали. — Где б найти время… — отговорилась от любезного диалога Анна. — Александра дома? — Хотела было ехать с родителями, но осталась. Вы проходите, я позову, — Загитова открыла входную дверь, пропуская вперед себя нежданную гостью.       Анна улыбнулась теперь как-то неуверенно и зашла в дом, робко оглядывая его знакомое убранство, но тут же застыла почти на самом пороге — за Александрой идти не пришлось, она собственной персоной стояла сейчас напротив. Их разделяло от силы пять метров, самые далекие и близкие, пожалуй, в жизни обеих, и оглушительная тишина повисла между ними тяжкой гирей. Саша смотрела прямо в глаза Анне, черные-черные от страха, потерявшие отблеск жестокости, ее же взгляд был потерянным, лишенным всякой надежды увидеться вновь. Она была рада ее видеть до дрожи в коленках, какой бы сильной не была тупая боль в груди, когда она опозоренная возвращалась тогда в дом к Кондратюкам, когда она глазами искала Анну по всем этажам и комнатам, когда не находила себе ночью места, мечась по кровати из стороны в сторону в каком-то бредовом припадке. Трусова почти поверила, что придумала себе тот вечер и первый поцелуй Анны, самонадеянно увидела ответ на свои чувства, точнее даже вопрос. К тому же, от кого? Сколько таких было у младшей Щербаковой, по пальцам не счесть, но стояла ли она вот так, как сейчас, перед ними? — Давайте ваше пальто, — Алина зашла в дом, обращаясь к Анне, которая так и стояла в верхней одежде, и тут же как бы очень кстати увидала и Трусову, за которой собиралась идти наверх. — Александра! А к вам тут гости. — Да, я вижу, — ответила рыжеволосая, не прерывая зрительного контакта. — Алина, оставите нас? — Конечно, я буду у себя, — Загитова забрала пальто Щербаковой и спешно удалилась, успев почувствовать какое-то напряжение, витавшее в воздухе.       Анна подошла к Саше чуть ближе, за пару шагов к ней размышляя, что сказать, но вновь ничего не придумала. Привыкшая действовать по плану, видевшая и рассчитывавшая все наперед, она была в совершенном неведении, что случится в следующую секунду. — Здравствуйте, Александра, — единственное, что пришло в голову. — Здравствуйте, Анна, — хрипло повторила Саша. — Я хочу сказать, что никогда прежде такого не делала… — Не втаптывали кого-то в грязь? — выстрел номер один. — Вам уж не привыкать. — Я… — Анна терялась. — Я так и не смогла найти слов, чтобы сказать вам, как мне жаль. — Не думала, что вам бывает жаль, — выстрел номер два. — Вы прогоняете меня? — унижения были для Щербаковой испытанием, но сейчас она унижалась так, как не делала никогда до этого, переступая гордость, сжимая зубы, лишь бы только не прыснуть ядом.       Дурацкие чувства к рыжеволосой девчонке выбивали ее из привычной колеи, делали слабее. Она поняла, что эти чувства есть, когда слабость вдруг перестала быть омерзительной, когда поняла, что глаза хотят смотреть только в одни на свете, которые она видела несколько раз в жизни, но никогда больше не забудет. Ей было все еще тяжело принять этот факт, но она не была бы собой, если бы не пошла на риск, если бы не получила того, чего желала. Анна не смоет с себя позора, если кто-то когда-нибудь узнает об этом, но она так устала быть примерной дочерью, что сейчас ей было совершенно наплевать. Она давала себе отчет в том, что заигралась, но как же приятна ей была эта игра, раз она продолжала свою партию на грани эндшпиля. — Пойдемте наверх, — вздохнув, сказала Трусова. Она не могла прогнать Анну, хотя и надо было, но она умела уступить и дать шанс, не отталкивала назад и даже ее врожденная резкость могла смениться на милость.       В тайне Саша ждала, надеялась где-то глубоко в душе, что морозным днем Анна наконец будет честной с ней, но все же не верила — уж слишком детально сумела она разглядеть повадки Щербаковой.       И вот уже она поднимается вверх по лестнице в свою спальню, оглядываясь назад на Анну, боясь, наверное, что та исчезнет, вновь убежит, или что девушка и вовсе ее выдумка, мираж, ведь такого попросту не бывает, чтобы Анна Щербакова мчалась сломя голову для объяснений. Или, Саша ведь еще не знала, для того, чтобы вновь быть грубой, что было бы более вероятно. Хотя Анна даже не стала бы гнаться за кем-то трое суток, чтобы сказать о своём безразличии, ведь оно и так всегда было отражено в ее глазах, темных и бездонных. — Прошу, не перебивайте меня сейчас, — сказала Анна, только дверь спальни закрылась; Александра устроилась в кресле перед туалетным столиком, готовая слушать. — Вы сейчас, я знаю, нарочно грубы и с вызовом ко мне, но не станете делать и говорить тех ужасно обидных вещей, что могла бы сказать и сделать я, потому что вы совсем другая. Потому что вы искренняя и у меня как на ладони, я вижу вас насквозь. — И я вас вижу так, Анна, — не смогла не перебить Александра. — В этом и суть… в этом и самый мой большой страх! — щеки Щербаковой пылали. — Я перенимала ваши повадки и ваш язык, — Саша совсем позабыла об обещании молча слушать перед Анной и перед собою тоже. — Стреляла вашим же оружием, ведь мое до стыдного бесполезно. Ваш язык резок, он вызывающий, сладкий и дурманящий. И вы, — рыжеволосая запнулась, отведя глаза от тонкой фигуры Анны, стоящей перед ней. — И вы дурманящая. Я понимаю тех, кто не может не думать о вас, увидев лишь однажды. Тех, кто был одарен вашим игривым взором. — Мне никогда не было до них дела, но мне так внезапно хочется знать, что вы, именно вы думаете обо мне! И мне так противна мысль, что можете вы мечтать и еще о ком-то, кто не был бы мной. Это так до безумия несвойственно мне! — иного объяснения той щемящей ревности, что испытывала Щербакова при виде Кондратюка рядом с Сашей, она найти не могла. Ей целиком и полностью хотелось быть в голове Александры, но вот ответного ее поселения в своей она никак не ожидала. — Я думаю о вас, знайте, — сердце Саши ходило ходуном, готовое выпрыгнуть из груди и упасть в руки Щербаковой. — Минуту за минутой, час за часом. Я бежала от вашего образа у себя в голове, ведь вы буквально всюду, даже в речах моего отца, идеальная и прилежная, такая докучающая мне. Знаю, вы лишь играли… — И доигралась, — заключила Анна, признала вслух неписаные истины.       Она чуть приподняла полы платья, подошла ближе к Саше и опустилась на колени, наблюдая, как лицо девушки заливает краска. Щербакова взяла руки рыжеволосой в свои и невесомо поцеловала каждую по несколько раз от запястья до кончиков пальцев, говоря таким образом «люблю», прося прощение. Ей было дурно от той нежности, что она испытывала, она никогда не думала, что способна на подобный порыв, теперь не бессознательный и стихийный как в саду, почти инстинктивный, а желанный до безумия. Будто груз с ее сердца упал, освободил от оков предубеждений. — Ты нужна мне, — повторила сказанное в саду Саша, высвободила одну руку из невесомой хватки и дотронулась тыльной стороной ладони щеки сидящей подле нее Анны, которая тут же прильнула к ней, прикрыв глаза от мягкости прикосновения. Это тихое «ты» не вызвало удивления, будто так и нужно было. Что-то интимное, что-то только между ними. — Даже в мимолетном блаженстве. — Тебя выдадут замуж и я не смогу жить с этой болью, потому что жить я с нею никогда не умела и не жила, — Щербакова положила голову на колени Саши, щекой упираясь в тонкую коленку под юбками платья. — Мне это мимолетное блаженство будет снится до конца моих дней и я растворюсь в этих снах. И я не знаю, что делать с тобою, но знаю, что хочу с тобою всего.       Саша хотела было что-то сказать, но не сумела вымолвить и слова. Тонкая реальность вокруг всегда могла бы ворваться в их тайный мир. Будто успокаивая, она гладила голову девушки, путалась пальцами в ее густых кудрях цвета шоколада, а другой рукой все еще держала чужую. — Я не буду любить его, — шатко, с комом в горле. — Но и тебя выдадут. А вдруг нет.? — Ты не знаешь этого, моя милая, — Анна подняла голову и посмотрела в глаза Саши, зеленые-зеленые от прятавшихся в них слез. — Я не смогу делить тебя с кем-то и исчезну тогда из твоей жизни. Не знаю, сколько осталось, сколько будет впереди… Ты нравишься мне все больше, ты волнуешь меня. Быть, — что-то оборвалось у нее внутри, что дрогнул голос. — Быть с тобою хочу.       Как на духу, как почувствовавшая свободу, больше не играющая в прятки. Послушай Аня со стороны, в жизни бы не признала себя и свой голос, насколько чуждо ей все это было. Насколько нежно и честно, тонко и глубоко, на разрыв аорты, до боли в груди и где-то в животе. Щербакова так старательно пыталась сбежать от себя, что прибежала в те самые руки, которых как огня боялась и вместе с тем хотела. Что же до Саши… Купилась она еще, признаться, давно и безоговорочно, таяла при взгляде карих глаз и тонула в них с головою, ведь иначе с Анной Щербаковой не бывает. И поначалу так злило это, что оказалась как все в этих сетях, но так грело душу, что лишь она была особенной. Единственной. — Меня волновало каждое твое слово, каждое появление в помещении. Никогда я так не разъезжала по балам, как здесь, лишь бы увидеть тебя даже так, со спины, просто почувствовать твое присутствие, ведь будто я чувствую тебя, как если б мы были связаны.       Глаза Трусовой нещадно манили губы напротив. Она поддалась вперед, склонила голову к Анне и дотронулась, проверяя, спрашивая разрешения, чужих губ своими, и когда те ответили взаимно, обхватила лицо Щербаковой руками, углубляя поцелуй, теперь не страшась, что в грудь больно и обидно ударят. — Я буду в каждом твоем дне, — прошептала Саша, чуть отстранившись.

2.

      После был чай и разговоры обо всем. Анна отправила с кучером письмо в родительский дом, что будет к вечеру, и наказала возвращаться за ней несколькими часами позже. Часы эти пробежали незаметно, будто в ту ночь, что Саша оставалась в поместье у Щербаковой, когда они только-только делали шаги навстречу сквозь колкости и ужимки. И, конечно, Аня не могла обойтись совсем без них, но уж такой она была, это Саша принимала и понимала.       Трусова наблюдала, как Анна застегивала пуговицы своего модного пальто, и улыбка не могла никак сползти с ее лица, будто счастья она до этого момента не испытывала и вот оно на нее нахлынуло внезапной волной. — В центре города, где ярмарка, каток. Умеешь кататься? — спросила Щербакова. — Умею, разумеется, — ответила не без гордости Саша. — Давай завтра, в воскресенье, там будем, а? Мы зимою часто там проводим время с Камилой, Лизой, но если и ты будешь там, то так будет вдвойне лучше. — Звучит чудесно.       На том и решили. Щербакова звонко поцеловала в щеку Александру и покинула поместье и Сашу, предвкушавшую следующую встречу, грезя только ей.