Оставайся дотемна

1.

      Существенным отличием от поведения Анны у Александры было иррациональное восприятие действительности как факта. Эта действительность не была ей характерна, она не допускала возможности ее существования в принципе, но будто она всегда была где-то рядом подсознательно и это нормально. Сложить два плюс два ей трудности не составило — чувства к Анне существуют. И эта мысль, на удивление, не вызывала отрицания, а на губах, произнося эти слова вслух, горечи не возникало, это было естественно, лишь в том была неприятность, что угораздило же иметь эти чувства именно к Щербаковой. В ней сочеталось, казалось бы, все то, чего Трусова на дух не переносила, но сумма этого противного ей смотрела на нее озорными карими глазами и расплывалась в усмешке — уж таков был эффект Анны Щербаковой.       Когда вчера она стояла в белом окружении снега одна, покинутая в спешке Анной, на сердце было паршиво, но всем своим видом она отнеслась к этому происшествию даже излишне равнодушно, точнее сказать, она просто не удивилась, потому и смотрела вслед еще какое-то время, даже не надеясь, что Щербакова хотя бы обернется. Ей, как и всегда, все было предельно ясно — Анна хоть и была на первый взгляд натурой сложной и даже загадочной, но раскрыть ее было возможно в два счета, ей только нужно было дать еле заметную слабину, в которую тут же должен был последовать удар, и вот она уже рассыпалась. Аня все выстраивала вокруг себя какие-то баррикады, вела себя свободно и как хотела, но только тогда, когда чувствовала себя при этом максимально уверенно, а так как иначе еще никогда не бывало, то первый такой выход из равновесия закончился фиаско — она сама себя же и оборонила наземь. Сделала глупость, честно сказать, на которую даже в самых бредовых мыслях бы не рассчитывала, сама себя же испугалась и сбежала, оставив Трусову одну. Не очень-то похоже на поведение излишне уверенного в себе человека, крутящего всех вокруг своего пальца, и, как оказалось, быть обведенной вокруг чужого для нее было непозволительно.       И какой лучший выход из этого? Бежать, бежать как можно дальше и не оглядываться никогда, однако мучительнее всего было легкое жжение на губах от поцелуя на легком морозе, ее первого, невесомого, неловкого и короткого. Щербакова недолго плутала между деревьев и вышла к поместью — там ничего не изменилось, никто, казалось, не заметил отсутствия двух девушек, ни у кого больше не перевернулся мир и не разделился на до и после, только Марк на очищенной от снега веранде вглядывался вдаль, бродя от перилы к периле, высматривая кого-то. — Аня! — он увидел, как она подходит к дому. — Видел, как ты с Сашей выходила, где же она? — Мы разминулись, — Щербакова улыбнулась, нужно было как-то взять себя в руки наконец. — Она обещала еще со мной говорить сегодня… — Кондратюк помрачнел, узнав, что подруга вернулась из сада без Трусовой. — Ах, да, конечно, как же ей не обещать… — ответила Анна, все еще улыбаясь, и поднялась к Марку. — Она прелесть, не так ли? — Да, это однозначно! Как думаешь, — он подошел ближе и стал тише говорить. — Она в кого-то влюблена?       Брови Щербаковой подскочили вверх, и она в очередной раз усмехнулась, ведь это действительно казалось какой-то глупой шуткой жизни! Она сейчас впопыхах возвращалась, потому что ни с того ни с сего поцеловала Трусову, которая ответила ей более чем смело, а сейчас говорит о ней в контексте чувств к кому-либо. И почему-то теперь она точно была уверена, что эти чувства были и были именно к ней, хотя свои ей все еще представлялись чем-то запретным, она о них старалась забыть, отрицала, более того, она искренне считала, что Александра сама вынудила ее на поцелуй и во всем виновата, главным образом в том, что втянула ее в эту странную авантюру, когда она пыталась всеми силами капитулировать, но что-то так нещадно тянуло ее назад, а точнее сказать, прямиком вниз — к Трусовой.       По пути к поместью она определила для себя, что это было просто глупой случайностью, ей ничего подобного не хотелось, а все сердечные страдания были лишь коротким помутнением рассудка — испытывать чувства к Саше дико. А более дико было то, что втайне эти чувства ее привлекали, вынуждали на раздумья, ей было странно оказаться в этом положении, когда каждый разговор — вызов, нескрываемый флирт, еле ощутимое возбуждение в сердце. Ей нравилось это. — Я думаю, да, — с вызовом ответила она, будто ей теперь стало противно допущение того, что Трусова могла бы быть влюблена в кого-то другого, а не в нее. — В этих глазах, знаешь, все читается явно. — Смею предположить, что это я — она так смущенно от меня ускользнула при встрече, ей было немного неловко от моего внимания и нескрываемой симпатии.       Аня не сумела сдержать смеха. Она так беспардонно расхохоталась, что даже не смогла сразу остановиться. — Прости, — она прикрыла рот рукой, наблюдая оскорбленные глаза Марка. — Мне нездоровиться в последнее время, вот так вот отчего-то смеюсь. — Ты рассмеялась из-за моих слов, — твердо сказал Кондратюк. — Ты рассмеялась надо мной, Анна. Это неуважительно, ты часто неуважительна к людям, даже к друзьям, а я ведь полагал, что между нами именно дружба. Ты так всем нравишься и всеми любима, но никогда этого не ценишь. Все смеешься над чувствами других, тогда как сама испытывать их не можешь и просто тебе завидно, что есть такие вещи, которые тебе пережить не дано. — Не знала, что ты такой проницательный! — Щербакова не перестала улыбаться, но сейчас она улыбалась рефлекторно, сейчас ей хотелось язвить и плеваться ядом за то, что все вокруг вдруг стали говорить ей правду про нее же, даже когда она не просит. Ее раздражало, что люди со стороны начинали видеть то, что она тщательно скрывала и предпочитала не признавать, будто она себя вовсе не понимает так. — Я, может, и такая вот, как ты сказал, зато ты — жалкий. И все вы вокруг жалкие, ходите и говорите мне, чего я хочу, что я чувствую, чего жду. И Саша твоя тоже жалкая. — Теперь мне ясно, от чего вы вдруг разминулись… — Ничего тебе не ясно. — … ты и ей нагрубила. И в нее плеснула желчью.       Аня открыла было рот, чтобы что-то ответить, но на ум ничего не пришло. На один вечер наложилось слишком много. Она устала обороняться и держать голову высоко поднятой и с каждым днем ее расшатывало все больше, она теряла былую хватку. — И к чему ты это делаешь? — Марк не унимался, но смягчился, в его голосе было сожаление. — Назвала всех жалкими, посмеялась надо мной? — Я не считаю Сашу жалкой. — А как же другие? — А до других мне почти нет дела, — Щербакова посмотрела прямо в глаза Кондратюку, в них он прочитал нежелание больше говорить и как будто бы в них застыли слезы, но он знал ее достаточно хорошо, чтобы даже не заострить на них внимания, ведь девушка никогда не показывала своих слез никому, и он даже сомневался в том, плачет ли она вообще. — Надеюсь, ты разберешься в себе.

2.

      Конечно, Анна лгала, были в ее жизни люди, до которых ей есть дело, хоть их было не много. Она могла быть порой к ним равнодушна, как и каждый человек, наверное, в сложный период в жизни.       В эту пятницу была премьера нового спектакля Елизаветы, на котором Щербакова не появилась. Вот уже неделю она слонялась по дому, общаясь только с гувернантками и учителями и от всего абсолютно ей было тошно, только мысли разного рода душили ее, на сердце было необычно тяжело, а праздная и легкая жизнь будто покинула ее. Удивительно, как один единственный человек может за раз изменить и перевернуть буквально все вокруг, как может он так будто профессионально забраться под кожу, в голову, как может занять собой все пространство, где не спрячешься даже за углом. Щербакова сотню раз думала о том, как ей хочется сорваться из дому, сесть в карету или даже верхом и мчаться во всю силу до усадьбы Трусовых. Она воображала, как ее бы встречал швейцар, как бы она увидела Сашу, как она б прижалась к ней всем телом и позволила бы себе раствориться морской пеной в чужих руках, сжимающих ее нежнейшим образом. Все это было настолько неестественно ей, что пугало до ужаса, до дрожи в коленях, ей было настолько страшно от этих чувств, от самой себя, от теоретической возможности того, что она может сделать, подверженная чему-то непонятному и неправильному, как тогда, в саду. На что еще она была способна…?       Слова Марка болезненно пульсировали в голове. Она думала о том, как сама же разжигает пожар, который сжирает все вокруг, оставляя после себя пепел, на котором она, быть может, еще потопчется и уйдет. Анна нарочно с вызовом начинала общение с Сашей, по пятам ей докучала и смущала, абсолютно не думая, что это могло бы значить, не думая, что увязнет по горло в этих эмоциях, что станет зависима от встреч, что все вокруг потускнеет без дурацкого и такого глупо нужного взгляда. Виновата сама, виноваты чувства, над которыми она не имеет силы и, как оказалось, даже против Анны Щербаковой существовало смертоносное оружие…       Сегодняшнее утро было солнечным и холодным, на дворе поместья Щербаковых появилась карета, из которой грациозно вышла дива всего молодого Петербурга — Елизавета Туктамышева. Она была обеспокоена тем, что на вчерашней премьере не было ее любимой подруги, да и за эти семь дней она ни разу с ней не увиделась, конечно, Лиза подозревала, что могло быть причиной отсутствия встреч и каких-либо вестей от Ани. — Я уже беспокоюсь о твоем здоровье, — Лиза поцеловала в щеку Щербакову при встрече в огромной зале и устроилась в кресле напротив подруги. — Ты так скоро уехала, если не сбежала, от Кондратюков, пропустила мою премьеру вчера, не была на приеме у Соколовской два дня назад и пропала из моего поля зрения. Это не годится. — Пожалуйста, найди в себе силы меня простить, — грустно ответила Аня, ей было ужасно стыдно, что она вовсе забыла про важное для подруги событие. — Я не держу обид на тебя никогда, ты же знаешь, милая, — тепло улыбнулась Туктамышева. — И знаю, как тяжело тебе испытывать вину, просить прощения… даже передо мной! Разговаривать тебе тоже тяжко, потому я и здесь.       Аня поняла, зачем приехала Лиза. Аня знала, что от нее ничего не утаишь, что не получится просто так скрываться от всех у Кондратюков и потом сломя голову нестись к карете, лишь бы быстрее уехать домой, что не получится неделю не объявлять о себе в надежде вновь переждать ураган. Она привыкла переживать все одна и лишь изредка могла первой обратиться к кому-либо, обычно это была, разумеется, Лиза, но чаще всего та сама чувствовала, когда нужно сделать визит. — Я сердцем знаю, что что-то стряслось. Ты ушла после нашего разговора, как приехали Трусовы. Перед тем я тебе сказала не совершать глупостей, — Лиза многозначительно взглянула на Анну. — И потом я говорила с Сашей… — И что она? — Анна напряглась всем телом и вжалась в кресло, хоть ей и нечего было бояться перед подругой. — Была взволнована и расстроена. Полагаю, тобой.       У Щербаковой кольнуло под сердцем. Если б для Александры это ничего не значило, что возможно было допустить, то она не была бы расстроена. А может, это ничем и не было, просто она была выбита из колеи. А может… У Ани в голове мешались варианты. — Я совершила ошибку, — наконец выдавила из себя Аня, ей было стыдно. — Мы… она позвала меня на улицу. Я согласилась, была холодна, делала вид, что мне все равно на ее письмо и то, как она на меня воздействует. — Так… — Лиза кивала на каждое описанное действие. — Она знает, что у меня на сердце груз, так как на ее точно такой же, как оно оказалось… — Аня четко выговаривала каждое слово, с расстановкой, будто боялась говорить каждое следующее. — Я поцеловала ее.       Туктамышева силилась не выражать резких эмоций на лице, чтобы не спугнуть откровения Ани. Для нее, как для человека со стороны, все и так давно было ясно — девушки испытывают одни и те же чувства и все никак не могут объясниться прямо. Но фрагмент с поцелуем ее, конечно, удивил. — А потом я ее оттолкнула, сбежала. Бросила ее там, ты представляешь? Что я наделала… Я пыталась убеждать себя в том, что она вынудила меня на этот поступок, но я сама этого так внезапно захотела, что даже и обмыслить не успела! Поняла только, когда это все случилось, тут же оттолкнула, а она прижалась ко мне вновь со всей силы! — И что же, ты ответила? — с вопросами старшая не торопилась. — Поначалу… но потом вновь оттолкнула и уж тогда и убежала… — Аня была мрачнее ночи, только сейчас она, кажется, понимала, когда говорила вслух, как подло она поступила, как сейчас, должно быть, Саше. — Милая, — Лиза уселась поудобнее, зная, что сейчас будет говорить много личных вещей. — Ты испугалась, потому и убежала. Знаю, для тебя это неестественно, но так случается и с такими стойкими людьми, как ты. Ты влюбилась, а потом в страхе от этого уносила ноги. Я поняла это после нашего первого разговора, тогда-то ты и сбежала впервые. — Я не могу принять эти чувства, — Щербакова говорила зазубренной фразой, в которую уже сама верила с трудом. — Знаешь, мне порою кажется, что каждая женщина имела чувства к другой. Я не знаю ни одной, которая б такого не испытала. — И что же они? — Аня ловила каждую возможность знать, что подобное пройдёт. Если бы она и призналась себе, то только с тем условием, что такое временно, у всех было и проходит. Нужно просто пережить, как она и пыталась, но, как показала действительность, старалась она не слишком сильно. — Боялись. А потом выходили замуж, как и все. Одни из них по любви, другие свыклись, слюбились, а кто-то так и грезит подругой из прошлого. Это не так просто, душенька, — Туктамышева слишком понимающе улыбнулась. — Любовь и чувства так просто не проходят.       А как бы было замечательно! Как бы было замечательно знать, что все в мире с легкостью проходит. Как бы Ане хотелось очнуться сегодня утром и знать, что ничего никогда не было, что больше не тяжело в груди и в голове, что больше не мучат мысли. Она так устала от них, так устала перебивать их не своими убеждениями, будто говорила сама с собою, уверяя в неписаных истинах. Тошно было жить по заветам, которые были почему-то истинными. Ей всегда хотелось наплевать на них и сбежать, только было не с кем, а потом появилась Саша и все запреты будто стали допустимыми разрешениями.       Щербакова, всегда такая прилежная, независимая, соблюдающая правила, на самом деле всю жизнь боялась их нарушать. И как тут нарушишь их, когда нельзя позорить семью, будто нависшую над ней и говорящую: «Ты не можешь так сделать, подумай о семье!». Когда тут будешь иметь чувства? Развлечения с юношами не в счет, так она просто проводила досуг и ей нравилось это, но в тайне она искала у себя какого-то отклика в душе, только все никак не находила. И легче бы сказать, что с Сашей она также лишь развлекалась, но внезапно найденный этот отклик ее ошарашил.       Все не так должно было быть… Она должна была дальше подчиняться истинам, радовать отца всю свою жизнь, а потом мужа и детей. Но быть правильной становилось с каждым днем все труднее, потому что неправильные чувства собирались огромным снежным комом. — Меня выдадут замуж, как и всех, — жизнь в запретах все еще была действительностью. — И ее тоже. — Посмотри на меня, — подмигнула завидная холостячка Петербурга. — А даже если и случится такое горе, то что с того? Пусть сейчас ты будешь счастливее. — Я оскорбила ее. — Поэтому поезжай к ней и разберись во всем. Проси прощения, говори ей теплые слова, — Лиза встала со своего кресла и подошла к Ане. — Я не знаю, что ты скажешь ей, но если ты будешь честна перед собой и перед нею, то все будет правильно. Ты и тогда не совершала глупости, просто последовала за сердцем. Тяжело это признавать, когда так долго ему противишься.