Ну если не ангел, то вот вам чертик. С Любовью Набу.

Вейдер был задумчив. Новообретённый сын радовал… относительной адекватностью. Люк уже успел увидеть, чем повстанцы были на деле: разрозненной смесью идеалистов, карьеристов, бандитов, убийц и людей, которые просто хотели нажиться на чужом горе. Он не испытывал к ним того благоговения, которое ожидали от “героя Альянса”. Империя ему тоже не нравилась — только сам Люк не мог толком объяснить почему, словно ответ лежал в памяти, которой он ещё не доверял. А любовь… Вейдер мог признаться себе честно: старые чувства к Падме уже выгорели. Остались обугленные образы, удобные, чтобы разжигать ярость. Двадцать лет — срок немалый. Воспоминания тускнеют, даже самые острые, даже самые священные. И если раньше боль была его топливом, то теперь она становилась… привычкой. Ненужной тяжестью. А Гарриет была здесь и сейчас. Она умела создавать вокруг себя странный флер: дружелюбие, смелость, упрямое желание жить — и делать вид, что это легко. С первой встречи Вейдер чувствовал её особенность. Не только “спящие мидихлорианы” и не только резкие всплески Силы. В ней было знакомое: верность друзьям и опыт предательства. Избранность, которая давит. Сила, превосходящая чужие ожидания, но не спрашивающая согласия. Долг, который навесили не за заслуги — за факт существования. После её рассказов он находил всё больше параллелей. И от этого становилось… опасно спокойно. Слишком близко. Он наблюдал, как Гален тренирует Гарриет и Люка, и ощущал неприятный укол — ревность. Не яростную, не слепую. Холодную, почти взрослую: то, как юноша смотрел на девушку, было слишком понятным. Будь Вейдер более эмоционален, он бы устроил ученику “дополнительную тренировку”. Но голова у него пока ещё была на плечах и не собиралась срываться в любовный угар. Он не мог позволить себе слабости, пока сам оставался наполовину машиной. Если он действительно хочет завоевать Гарриет — не как приказом, не как страхом, а иначе — ему нужно сначала вернуть себе хотя бы часть нормального тела. Конечности. Внутренний ливер. Ощущения. Возможность дышать без фильтров и боли. Голокрон, доставленный курьером от Императора, будто прожигал ладонь — и не важно, что ладонь была протезом. Вейдеру не требовалось открывать его, чтобы почувствовать: внутри лежит техника, способная вернуть утерянное здоровье. И к ней прилагалась ехидная записка, написанная рукой Палпатина, с вопросом, когда вновь ждать… “внуков”. Эту часть Вейдер предпочитал не вспоминать. Развернувшись спиной к тренировочной площадке, он размеренным шагом направился в кабинет. Отчёты всё равно требовали его личной проверки — иначе казнокрады распоясаются окончательно.

***

Император Шив Палпатин пребывал в отличном расположении духа. И было отчего. Шёпот безумия наконец отпустил его. Он ясно осознал, какую подлянку когда-то подложили джедаи — и с какой наглостью. Высший Совет, похоже, наложил на его разум проклятие: не убивающее сразу, но годами подтачивающее волю, внимание, терпение. С учётом его потенциала и силы его ученика он держался… но цена была заметна. А цена отражалась на Империи. Коррупционеры за последнее десятилетие расплодились как плесень. Мелкие шакалы превратились в хищников, потому что Император был занят не тем. Его собственный пофигизм дал мерзости набрать массу, закрепиться в структурах, протянуть щупальца в флот, в снабжение, в дворцовые ведомства. Он едва не потерял Империю не из-за повстанцев — из-за гнили внутри. Но теперь всё изменилось. Усилившийся поток энергии от связи Вейдера и его сына стал первым клином, подточившим проклятие. Палпатин чувствовал это как чистый, концентрированный поток: не “добро” и “зло”, а мощь. Ему даже пришла мысль: если бы он сам взял мальчишку в ученики, можно было бы сбросить наваждение окончательно. Но ученик снова удивил. Вейдер не привёл сына к трону как трофей. Он нашёл свою… родственную душу. И связь между ними — странная, невозможная на бумаге — стала вторым ударом. Смесь тьмы и света, сжатая до предела, смыла остатки проклятия окончательно. И вот теперь Император, опираясь на оставшихся после чистки инквизиторов и Алую Стражу, чистил Корусант в ускоренном темпе. Штурмкорпус и СПО Корусанта шли по нижним ярусам, где бандитская вольница давно чувствовала себя хозяином. В дворце Император выжимал информацию по максимуму, используя наработки Айсард — архивы, схемы, компромат, финансовые цепочки. По флоту прокатились массовые аресты: тех, кто ещё вчера был в фаворе, выводили под конвоем, и не помогали ни связи, ни титулы. Даже человеческая центристская политика на время замолчала: когда в столице пахнет чисткой, умные прячут головы. Император вздохнул с облегчением. Империя действительно была на волоске. А теперь… теперь у него снова были руки, чтобы держать её за горло правильно. И в глубине мыслей, там, где рождаются самые опасные планы, Палпатин уже прикидывал следующее: что делать с той, которая внезапно появилась рядом с Вейдером.

***

Вейдер закрыл дверь кабинета и не просто запер её замком — запер Силой. Тишина стала плотнее. Исчезли привычные вибрации корабля, шум вентиляции, далёкие шаги по коридорам. Он не обманывал себя: звуки всё ещё были, просто он вырезал их из собственного внимания, как хирург вырезает опухоль. Сейчас ему была нужна тишина не вокруг — внутри. Голокрон лежал на столе. Небольшой, многогранный, с гранями, которые ловили свет и отдавали его обратно холодным блеском. Он ощущался как раскалённый камень, даже сквозь перчатки. И Вейдер прекрасно знал: это не “нагрев”. Это смысл. Это намерение. Это чужая воля, упакованная в форму, которая умеет ждать. Его протезная рука коснулась крышки кейса — и он поймал себя на том, что не хочет открывать. Не из страха. Из понимания. Палпатин никогда не дарил просто так. Он дарил повод для зависимости. Или повод для ошибки. Или повод для будущего долга, который объявлялся не сегодня. Вейдер активировал защитное поле кабинета. Неофициальное. Не по уставу. Три слоя: экран от электроники, экран от прослушки, и самый важный — экран в Силе. Он не был абсолютным, но делал главное: замедлял чужой взгляд. Давал несколько лишних секунд, если кто-то попытается заглянуть. Затем Вейдер поднял голокрон. Он был тяжёлым — не массой, а значением. Как если бы он держал в ладони не предмет, а решение. И тут же почувствовал записку. Не бумагу. Отпечаток. Саркстическое, колкое присутствие, будто сам Император стоял за плечом и улыбался. Вейдер не стал доставать записку. Он уже прочёл её, один раз. Этого было достаточно. "Когда вновь ждать внуков?" — Откройся, — тихо приказал Вейдер. Голокрон, разумеется, не подчинился. Он открылся только тогда, когда Вейдер позволил Силе протечь сквозь грани. Не давлением. Не злостью. Настройкой — как подбирают частоту, чтобы пробить помехи. Грани сместились, выстроились в сложный узор, и в центре вспыхнул образ. Силуэт мужчины в доспехах древнего образца. Плащ, высокий ворот, лицо с резкими чертами и такой усмешкой, будто он уже выиграл спор, который собеседник ещё не понял. — Наконец-то, — протянул он. — Я уже думал, что меня снова откроют руки очередного недоучки слабосилка или джедая. Голос был спокойным, ленивым и безошибочно ехидным. Вейдер не двинулся. — Ты не Палпатин, — сказал он. — Браво, — мастер в голокроне изобразил медленный хлопок. — Ты не настолько туп, как выглядишь. Да, я не Палпатин. Я Дарт Севрис, Лорд Академии на Коррибане, эпоха Империи Ситхов. Когда настоящие ситхи строили Империи, а не прятались. Он прищурился, словно рассматривая Вейдера как вещь. — А ты… — протянул Севрис. — Ты знаменит. Полумашина. Полумиф. Полуситх. Вейдер сжал пальцы, и металл перчатки скрипнул. — Мне не нужны лекции. Мне нужна техника восстановления. Севрис рассмеялся. Тихо, неприятно, как человек, которому показали особенно смешную ошибку. — Прекрасно. Прямолинейность как у штурмовика. Слушай внимательно, полуситх. Техника есть. И она работает. Я восстанавливал тела, которые другие считали бесперспективными. Я переплетал плоть, я возвращал нервы, я вытаскивал воинов из состояния “полезнее умереть”. Он наклонился ближе, и голос стал медовее. — Но я не дам её рабу. Вейдер замер на долю секунды, хотя внешне это было невозможно заметить. — Я не раб. Севрис улыбнулся шире. — Скажи это своему ошейнику. Скажи это своему дыханию, которое зависит от чужих систем. Скажи это своему Императору, когда он щёлкнет пальцами. Ты не ситх. Ты инструмент. Отличный, мощный, легендарный… но инструмент. Он поднял ладонь, и в воздухе между ними вспыхнула короткая надпись, собранная из красных символов древнего алфавита. Она перевелась сама, как будто голокрон вживлял смысл напрямую. Порядок. Ключ. Требование. — Чтобы получить технику, — сказал Севрис, — ты должен сначала стать правильным ситхом. Не тем, кто кричит от боли и называет это силой. А тем, кто управляет болью, как оружием. Не тем, кто цепляется за воспоминания и называет это “любовью”. А тем, кто превращает привязанность в власть, а не в слабость. Не тем, кто служит мастеру. А тем, кто готов стать мастером сам. Вейдер сделал шаг ближе к столу. — Ты ставишь условия. — Я ставлю фильтр, — лениво поправил Севрис. — Мой голокрон не библиотека для каждого идиота. Он обучает. Испытывает. Отбирает. И я не хочу, чтобы моя техника попала в руки того, кто завтра по приказу другого ситха отдаст её врагу или использует, чтобы стать послушнее. Он резко щёлкнул пальцами. И кабинет на мгновение “исчез”. Не физически — ощущением. Вейдер увидел себя без брони. Руки. Настоящие. Кожа. Тепло. Грудь, которая дышит без респиратора. Голос, который звучит не через динамик. Он сделал один вдох — и мир стал не болью, а живой тканью. А затем видение оборвалось. Резко. Почти жестоко. Вейдер снова стоял в доспехах, и в груди снова было тяжело. Севрис наблюдал за ним с улыбкой, как за экспериментом. — Почувствовал? — спросил он. — Вот твоя ловушка. Ты хочешь восстановиться не ради силы. Ты хочешь восстановиться ради того, чтобы тебя любили. Чтобы тебя касались. Чтобы ты перестал быть чудовищем. Он поднял бровь. — И в этом нет ничего плохого. Пока ты понимаешь, что желание — это цепь. Если ты хозяин желания — оно делает тебя сильнее. Если желание хозяин тебя — ты слабее, чем самый жалкий падаван. Вейдер молчал. Внутри поднималась ярость, привычная, удобная. Но он сдержал её. Не потому что боялся, а потому что понял: голокрон именно этого и ждёт. Сорваться. Доказать, что он раб своего рефлекса. Севрис кивнул, словно отметил галочку. — Хорошо. Значит, ты способен слушать. Тогда условия простые. В воздухе вспыхнул список. — Первое. Кодекс, — сказал Севрис. — Не повторить. Понять. Голокрон сплюнул строки, будто насмехаясь: — Произнеси Кодекс Ситхов. И объясни мне каждую строку так, будто ты объясняешь её ученику, который хочет выжить, а не просто звучать красиво. — Покой — ложь. Есть только страсть. Он произнёс это без пафоса. Как факт. — Покой, — продолжил Вейдер, — это не “тишина”. Это отказ от движения. Это удобная смерть, замаскированная под добродетель. Джедаи называют это гармонией. На деле — это привычка делать вид, что выборов нет. Он повернул шлем чуть в сторону, будто смотрел на невидимого ученика. — Страсть — это не истерика. Не ярость и не желание. Страсть — это причина, которая заставляет вставать, когда ты должен лежать. Это то, что не даёт тебе принять чужую волю как свою. Без страсти ты будешь послушным. Удобным. Управляемым. Пауза. — Через страсть я обретаю силу. — Сила — не то, что ты имеешь. Это то, что ты можешь удержать. Страсть — источник. Но источник не равен контролю. Если ты пьёшь, не зная меры — ты умрёшь от воды. Со страстью так же. Она даёт силу, если ты направляешь её. Если нет — она пожирает тебя и оставляет оболочку. Вейдер задержался на слове “оболочка” — и голокрон, казалось, стал тяжелее. — Через силу я обретаю власть. — Власть — не трон. И не титул. Власть начинается раньше. Когда ты выбираешь, что делать дальше, несмотря на страх, боль или чужие ожидания. Когда ты больше не просишь разрешения быть тем, кто ты есть. Он сделал шаг вперёд. — Сила без власти — это оружие в руках другого. Тебя будут использовать. Власть — это способность не быть использованным. — Через власть я обретаю победу. Вейдер произнёс “победа” так, как будто знал её вкус. — Победа — не аплодисменты. Не “правота”. Победа — это результат. И если результат не изменил реальность, значит ты не победил, а просто красиво страдал. Он на секунду замолчал, и в этой паузе вспыхнуло множество лиц: Совет, Палпатин, Мустафар, Падме… и новый образ — Гарриет, стоящая с его клинком и улыбающаяся так, будто мир ещё можно исправить. — Победа, — продолжил он, — это когда то, что ты хотел, стало неизбежным. Когда противник больше не решает. Когда обстоятельства подчинены. — Через победу мои цепи разрываются. — Цепи — не всегда металл. Чаще — это привычки. Страхи. Чужие слова внутри твоей головы. Привязанности, которыми тобой управляют. Он сжал кулак. — Я носил цепи. Я называл их долгом. Я называл их необходимостью. Я называл их… судьбой. Всё это — ложь. — Победа разрывает цепи потому, что после неё ты больше не можешь оправдывать свою слабость “обстоятельствами”. Если ты победил — ты отвечаешь за всё. Если ты проиграл — кто-то другой пишет твою жизнь. — Сила освободит меня. Последнюю строку Вейдер произнёс медленнее. — Освобождение — не подарок. Не милость. Это не то, что тебе дают. Он наклонил голову, и голос стал тише, плотнее. — Свобода — это когда ты можешь потерять всё… и всё равно остаёшься собой. Когда у тебя отнимают тело — и ты остаёшься волей. Когда у тебя отнимают имя — и ты остаёшься решением. Когда у тебя отнимают любовь — и ты не превращаешь её в цепь, которой тебя тянут. Он закончил. Тишина в кабинете стала иной — не пустой, а внимательной. Вейдер ощущал, как голокрон “слушает”. Не слова. То, что стоит за словами. И в этой тишине, как будто издалека, снова прозвучал голос Дарта Севриса — ленивый, довольный, с ядом в каждом слоге: — Уже лучше, Вейдер. Но ты всё ещё произносишь Кодекс так, будто хочешь убедить мир. Пауза. — А правильный ситх убеждает только одного. — Себя. — Уже лучше. Но всё ещё слишком… джедайски разумно. Ситх не ищет покоя. Ситх ищет победы. Ладно. Второе условие. Он поднял палец. — Второе. Цепь. Назови мне, кто твой настоящий мастер. — Император, — холодно ответил Вейдер. — Не имя, — усмехнулся Севрис. — Функция. Вейдер не ответил сразу. Севрис наклонился вперёд: — Твой мастер тот, кто определяет твою цель. Тот, чьё мнение делает твою ярость управляемой. Тот, ради кого ты терпишь унижение “полезного инвалида”. Вейдер почувствовал, как в груди поднимается то самое, что он обычно превращал в топливо. Но сейчас это было не топливо. Сейчас это было признание. — Палпатин использует меня, — произнёс он. — Вот, — довольно сказал Севрис. — Прогресс. Теперь третье. Он щёлкнул пальцами, и на столе появилось новое изображение — стилизованная схема тела, нервных узлов, потоков Силы. — Третье. Доказательство. Я не отдам тебе технику восстановления, пока ты не докажешь, что сможешь удержать себя целым после восстановления. — Как? — спросил Вейдер. Севрис улыбнулся так, будто это было самое вкусное. — Прямо сейчас ты силён, потому что тебе больно. Твоё тело держит тебя в гневе. Оно не даёт тебе забыться. Это костыль. Он наклонился ближе: — Я дам тебе упражнение. Ментальный протокол, который временно снизит болевые сигналы. Не вылечит тебя. Просто выключит костыль на короткое время. Вейдер понял, что это значит. Без боли — без привычного топлива. Без ярости — пустота. И в этой пустоте он может… сорваться. Рассыпаться. Стать тем, кем был когда-то, когда потерял всё. Севрис продолжил: — Ты выполнишь упражнение. Окажешься в тишине. И удержишь себя без ярости. Если ты сможешь сохранить волю в тишине — ты ситх. Если нет — ты просто животное, которое привыкло кусаться, когда ему больно. Вейдер молчал. Потом сказал: — Ты хочешь, чтобы я стал слабее. — Я хочу, чтобы ты стал настоящим, — спокойно ответил Севрис. — Сила без контроля — это не сила. Это распад. Он развёл руками. — Выполни три условия, и голокрон откроет раздел техники. Не все. Только первый уровень: восстановление органов, дыхания, нервов. Выполни следующие — получишь больше. Конечности. Кожа. Чувствительность. Голос. Севрис прищурился: — И последнее. Я добавлю “подарок”. Маленькую проверку на правильного ситха. — Говори. Севрис улыбнулся. — Когда ты начнёшь восстановление, ты захочешь рассказать кому-то. Похвастаться. Получить признание. Или попросить помощи. Ты захочешь облегчить путь. Он сделал паузу. — Не делай этого. Сделай это сейчас. Покажи тем кого ты хочешь добиться текущего себя. Голокрон начал закрываться, как будто разговор уже закончен. — Стой, — приказал Вейдер. Севрис остановил движение гранями и посмотрел на него насмешливо. — Да? — Если я выполню условия… ты действительно дашь технику? — Если ты выполнишь условия, — мягко сказал Севрис, — ты перестанешь быть тем, кто “просит технику”. Ты станешь тем, кто её достоин. Тогда да. Он добавил почти ласково: — И, Вейдер… маленький совет. Ты хочешь вернуть тело, чтобы завоевать женщину. Прекрасная мотивация. Только не перепутай. — Что? — Правильный ситх не завоёвывает, чтобы быть любимым. Он становится таким, чтобы его любовь сама пришла к нему. Грани сошлись. Голокрон замолчал. В кабинете снова стало тихо, но теперь тишина была другой. Не пустой. Требовательной. Вейдер смотрел на закрытый голокрон и впервые за долгое время понимал, что перед ним не “подарок Императора” и не “секретная техника”. Перед ним стояла лестница. И на каждой ступени было выжжено одно слово: власть. Он убрал голокрон в сейф, но не запер окончательно. Только закрыл. Потом повернулся к окну, к темноте космоса, и позволил одной мысли стать решением: Он станет правильным ситхом. Не ради Палпатина. Ради себя. И ради того, что он собирался взять — не попросить.