Прах человеческий

Сын Адама из осколка стекла

Законы людские попираю я зря

Дома родного лишился давно

И человека что жизни тепло

Дал мне когда-то, не думав о том

Что судьба вновь сведёт с ушедшим отцом

Товарищем стану для невинных детей

Их смогу воспитать любовью моей

А прошлого след идёт по пятам

В ярости дикой он будет упрям

Может быть я не снесу головы

Кровью окрашу на поле цветы

Плод моря силой меня напитал

И сущность мою извратив, наказал

Я слышать буду голос толпы

Зов роя и плеск бушующей воды

Быть может и счастье смогу обрести

Если душою смогу расцвести

Я сожалею, что низок так был

Воспрянуть душою не было сил

Вновь дома лишился и где я теперь?

В мире страданий, крови и мечей…

***

      Было бы ложью, если бы я сказал что не боюсь смерти. Как и всякого другого человека меня пугает неизвестность, которая таится за её скрюченной фигурой. Я — верующий человек. Но кто сказал, что Бог может гарантировать моё попадание в приятное место? Я верю в Его всемогущество. Но я не верю в то, что у него есть «желание». Желание, чтобы все попадали в лучший, желанный загробный мир. В Сад наслаждений, если угодно. Писание утверждает, что попасть в подобные Сады не сложно. Нужно просто быть добродетельным христианином. Но беда в том, что мои руки в крови по самые плечи. И хотя я не могу назвать своё сердце зачерствевшим, на свете найдётся немало живых и мертвых душ, которые назовут меня последней тварью и поклянутся свидетельствовать против меня на Страшном суде. Так что в Райские Сады мне путь заказан. И что остаётся? Ад? Если не ошибаюсь, мне прямёхонько в седьмой круг, по системе сеньора Данте. И это прискорбно. Потому что адское пламя, несущее смерть, прямо сейчас вырывается с соседнего кресла моей машины. И поглощает меня, низвергая, вероятно, в саму Преисподнюю.

***

      Я сделал вдох. Мои легкие резко возобновили свою работу. Это было неожиданно. Я как будто не дышал целую вечность, был мертв, но сейчас резко задышал и ожил.       Ощущения очень странные. Я вроде не сплю, но будто бы и в дрёме. Вслед за легкими я почувствовал стук сердца в груди. Возможно, это не самая правильная последовательность запуска моего организма, но мне ведь один хрен… пизда. Не может же сердце так медленно биться.?       Резкий звон в ушах, как будто меня внезапно хлопнули по ним. Чувство головокружения и тошноты. Свет, попавший в глаза, резанул как при похмелье. Я совершенно не соображал, что происходило, только что не было ни мысли, ни единой эмоции, а затем в голове взорвалась сверхновая. Я вскинул голову, выпучил глаза и выдохнул:       — УХ, БЛЯТЬ!       Дышать было тяжеловато, но я приходил в норму. Тело будто бы затекло. Выпученные глаза уставились в кожаную обшивку салона над головой. Я схватился за живот, но несмотря на остальные ощущения в теле, говорившие о том, что прошло большое количество времени, чувства голода не было. Я ткнулся головой в руль от головокружения и тошноты. Гудок машины раздражающе пискнул. Тошнота усилилась. Как будто пьяным раскрутило на качелях и затем кто-то посветил в глаза. В голове билась лишь одна мысль:       — «Только бы салон машины не заблевать…».       Живот прошел так же внезапно, как и заболел. Позыв к его опорожнению был резким. Я неловко пару секунд стучал руками по двери автомобиля, прежде чем наконец-то зацепить ручку и открыть дверь. Выскочив из машины, я упал на четвереньки и хорошенько проблевался. А когда поднялся и встал на дрожащие ноги, моя голова все-таки соизволила начать варить. Первой эмоцией была радость. Я ещё ничего не понимал и, как и любой другой ничего не понимающий долбоёб, начал радоваться.       — Живой, сука… Живой… — я прокашлялся и мое лицо озарила слабая улыбка облегчения. Которая, впрочем, тут же спала, когда я обратил внимание на окружающий мир.       Вроде бы… Я нахожусь там же, где и должен? По центру Питера от… чертей этих уходил… так в центре Питера и стою вроде. Но чем больше я смотрел вокруг, тем больше чувствовал замешательство:       — «А чо такое произошло с Питером?»       Моя радость, от факта сохранения души в собственной тушке окончательно разбилась об необъяснимую панораму абсолютно безлюдного центра города. Где-то вдалеке, на значительном отдалении, я отчётливо видел зарево огромного пожарища, которое не могли спрятать ряды домов, привычного желтого цвета. Часть их окон, в основном на первых этажах, были выбиты к чертям. Немногочисленные машины на улице стояли, точно бык нассал, как попало, оставленные где с открытыми, а где тупо выломанными дверями.       Я стоял, застыв на месте, а глаза бегали туда-сюда, пытаясь выловить хоть какую-то подсказку ко всему происходящему. Даже воздух ощущался… Странным, как будто в промзоне — тяжелым, со странным запахом, чем-то напоминающим железо.       Я невольно прошептал, смотря по сторонам:       — Так… А чо за говно происходит.?       Но стоило краем глаз заметить борт бронемашины спецназа, как я осекся и от испуга аж уебался об борт собственной машины, пытаясь укрыться. После всех непонятных ощущений было очень легко забыть, что я вроде бы только что пытался судорожно уехать от погони. Долгой и весьма напряженной, заставившую заскрипеть зубами и гневно прошипеть:       — Блять, не будет мне от них покоя даже в Аду..?!       На окружающий непонятный апокалипсис мне резко стало до фонаря, едва была замечена старая угроза. Я неуверенным, но быстрым движением достал пистолет и начал медленно обходить бронированную машину преследователей. Я прекрасно понимал, что до безобразия смешная пуля, которую изрыгал «Макаров» ничего не сделает бронированному спецназёру, но всё же ощущение знакомой рукоятки в ладони давало какую-то уверенность, что я имею шанс не совсем мгновенно отлететь, если вдруг боевичок федералов решит меня прикончить.       Таких броневиков я один хер никогда не видел на вооружении СССР и теперешней России. Либо опять сварганили полную хуйню, но что б на западный манер, либо хуйня импортная и западный манер у неё в крови. Так или иначе, я остановился лишь когда наткнулся на тех самых боевиков федералов. Три бойца в полной выкладке лежали на земле, друг на друге, кучкой, будто дружно попытались выйти из машины, но по итогу просто вывалились из неё всей кодлой. Они не шевелились столь убедительно, что я даже не пытался в них целиться. Лежали они у приоткрытой дверцы броневика, на противоположной стороне от моей машины. Из-под шлема одного из них медленно стекала кровь образую на асфальте аккуратную лужу. Подходить близко я очковал:       — «Умерли или без сознания? Если жмуры, то от чего? Если без сознания, то от чего? Почему из машины вывалились так по уебански?»       Впрочем, было очевидно, что сначала они из неё как-то выползли, а уже потом зажмурились. Но на все вопросы это никак не отвечало.       Дверца машины мерзко скрипнула. Я сразу сиганул за угол броневичка, чуть не порвав брюки об асфальт. Выглянул. Никто выходить не спешил. Даже прекрасно понимая, что живые (а что не менее важно — жаждущие расправы) спецназовцы вряд ли поджидают меня внутри, я всё же очковал проверять салон машины федералов и тихонько ретировался к своему автомобилю. Была у меня фобия ко всему, связанному с правоохранением. Но это было более чем понятно, учитывая специфику моей «профессии».       Оперевшись на багажник своей машины, я ещё раз окинул взглядов удручающую панораму вымершей улицы, почесал репу и пришел к закономерному выводу, что мне нихуя не понятно. Сначала погоня, затем странное поведение организма и это все вокруг…       Вдруг осознание собственного живого состояния показалось мне крайне преступным. Я кое-что вспомнил. Вспышку, свет и жар. Я вспомнил свою собственную, ебучую, смерть.       Метнувшись к пассажирскому месту, я распахнул дверь и уставился на сиденье, на котором совсем недавно рванул, с яркой вспышкой, тубус похожий на железный термос. Я ведь помнил, как сталь начала краснеть, нагреваясь вместе с воздухом. Я заметил это слишком поздно, за пару очень долгих секунд до вспышки. Но…        Сиденье было вполне себе чистым, без осколков металла или следов огня, лишь теплее чем обычно. А я сам был вполне живым и даже целым. Как будто умер только город и вояки, меня преследовавшие.       — Очень интересно… — я решил поговорить с самим собой, в наивной надежде сохранить рассудок и цепочку мыслей, — Но нихуя не понятно. Вот допустим рядом с тобой рвёт бомбу… Ты же не выживешь, да? Ну может и выживешь, но жопу то тебе порвет? Скорее всего. Так а хули я..?       Я захлопнул дверь машины и начал дотошно себе осматривать. Если не считать только что полученных повреждений на брюках и старых потёртостей на кожанке — я был цел и здоров. Даже спрятанная под курткой портупея была целой. Мое лицо было вполне себе чистым, без каких-либо следов, а темные волосы так же небрежно зачесаны назад.       На мгновение мне стало по-настоящему страшно. Я схватил себя за горло, почему-то ощупывая его и залепетал:       — Я таки помер… И это Ад… Может быть, мой персональный Ад…       Пару минут назад я посчитал свое выживание чудом, но теперь оно показалось мне проклятием. Опустевшая улица в центре серого Питера и пожарище где-то в дали… Стоит лишь вспомнить картины Босха, где Ад часто изображался как разрушенный город, охваченный пороховыми взрывами и вечными пожарами. Воздух, тяжелый воздух со вкусом металла. Как запах крови. Почти полная тишина. Прерываемая лишь его единственным обитателем — мною.       Сердце в ужасе начало разгоняться, а от внезапно поднявшегося давления я медленно осел прямо на дорогу, опираясь спиной на свой «бумер». Как будто абсолютно вся моя жизнь резко начала лететь перед глазами, а фантазия рисовала едва заметные силуэты чертей в разбитых окнах зданий, что насмехались надо мною и лишь ожидали момента дабы напрыгнуть и растерзать. Кожа стала будто гусиной, и меня начало бросать в дрожь.       Мои резко пересохшие и слипшиеся губы отказывались что-то говорить, а мозг пытался вспомнить хоть какую-то молитву. Руки дрожали и тщетно пытались начертать что-то в воздухе. Мне начали мерещиться странные звуки, похожие на рокот огромной машины по перемалыванию людей…       Что-то внезапно шлепнуло меня по лицу, заставляя прерваться от богобоязненных настроений и растерянно вцепиться руками в… объявление? Пальцы едва удержали небольшой цветной флаер в руке, позволяя его рассмотреть: — «Чо еще за Воссоединение?»       Черная бумажка, где-то половина листа А4, с оранжевыми тонами, с каким-то серым портретом женщины и большими словами что не имели смысла:       – «Надежда? Какая еще Надежда? Музыкант какой-то? Свобода зараженным? Чем они так заразились что им нужна свобода? Что еще это за большие оранжевые «Х»?! Что за нелепая хуета?!»       Растерянность и страх быстро были заменены раздражением от пустой траты бумаги. Там даже номеров телефона или место не указывалось. Кто вообще это печатал?!       Я быстро поднялся с земли и швырнул бумажку подальше. Недавняя вспышка непонимания и религиозного страха заставляла чувствовать себя полным дебилом и наконец-то прийти в себя. Ведь даже если я и помер, то хер я кому дался! Макаров вновь был в руке, почему-то даруя странную уверенность в своей безопасности.       Да и вряд ли такие тупые объявления были б в аду.       — «Нет, я выжил и это пока не обсуждается, суки!»       Я ещё раз осмотрелся вокруг, понимая, что кругом конечно разруха, но до ада или даже военных хроник вообще не доходит.       Мое внимание внезапно привлёк довольно нетипичный для Питера знак пешеходного перехода. В общем-то выглядел он именно так, как и должен был, просто имел больно уж новёхонький и свежий внешний вид. Правда он был погнут в двух местах. И лежал на дороге… Но был все равно до безобразия сверкающий для довольно неизменчивого города. Ну, да неважно.

***

      Я немного пошатался, не отходя слишком уж далеко от машины и разумеется никого не обнаружил. Дома вокруг были пустыми, ни одного горящего светильника или люстры, как будто окружающие не исчезли или умерли, а вполне собранно свалили. Даже заглянув в пару окон на первых этажах было видно, что тумбы и ящики были пустыми, как будто забрали всё что можно. Это было как-то тревожно, но хотя бы относительно понятно. Понять бы что конкретно случилось-то с густонаселённым городом или, во всяком случае, с этим его районом. В конце концов я решил пошастать по квартирам.       Большинство парадных были открыты. Как и большинство квартирных дверей. Но людей, блять, не было!       Я занырнул в один из домов и поднимался по лестнице постукивая кулаком по стене, выбирая в какую бы квартиру ввалиться. В доме царила гробовая тишина и мне опять становилось дурно. В конце концов я приблизился к одной из квартирных дверей. Она была приоткрыта.       — «А не думаешь ли ты, мартышка, что какая-то необычная планировка у этого дома?»       Внезапная мысль заставила меня остановить свою руку на пол пути к дверной ручке. Я нервно сглотнул. Это было правдой. Я зашёл в дом, в центре Питера, но имел он планировку обычной хрущевки. И стены «хрущёвочные», выкрашенные в тёмно-зеленый цвет. И такие же квартирные площадки. А не пожилые желтые стены с отбитым внешним слоем или покрытые графити и тупыми надписями. Тут даже был полноценный закрытый лифт, что в большинстве подобных зданий просто не был предусмотрен планировкой! Банально в виду возраста построек, этак в пару веков, где подобные конструкции были не «впихуемы».       Странное ощущение чуждости заставляло остановиться, но я быстро взял себя в руки:       — «Мартышка, это блять не самое странное в твоём новом положении. Давай квартиру посмотрим… И найдем реальный повод ебнуться в обморок.»       Тяжело вздохнув, я потянул на себя дверь. Прихожая встретила меня вполне обычной мебелью квартиры, с просторов павшего Союза. Впрочем, в мебели я понимал примерно нихуя, так что вряд ли смог бы отличить новенькое барахло от хорошо запиленного старого.       Идя по коридору квартиры я неуверенно и вновь осторожно достал пистолет. На всякий случай. В квартире было тихо, не считая лишь сквозняка из-за разбитых окон. Я прошел на кухню.       Она встретила меня такой же непримечательной и вполне типичной для наших краев мебелью. Скатерть на столе была прямо такая же, как и у одного знакомого человечка на квартире. Голубенькая. Я просмотрел верхние и нижние ящики. В основном всякая побитая и судя по всему брошенная утварь, по типу подгоревшей сковородки с отваливающийся ручкой. И ничего съестного. До чего опухший алкаш страну довёл…       Мой взгляд остановился на плите и холодильнике, оба уже неработающие, но чем-то отличающиеся от привычной мне кухонной техники. Плита была плоской, загаженной и без металлической «сетки», на которую ставят посуду. Этот факт вместе с плоскостью плиты почему-то очень сильно бросался в глаза. Наконец, до меня дошло — а газ-то, откуда должен выходить? Как на этом вообще готовить?       Я сплюнул и пошел просматривать другие комнаты. Доебался, блять, до плиты. Совсем заняться нечем.       В других комнатах тоже не было ничего интересного, даже одежды или личных вещей кроме всяких неинтересных безделушек, больше похожих на какие-то детские игрушки. Рыться в них я не стал и просто покинул квартиру.       Подобным образом я осмотрел ещё две квартиры на разных этажах. Людей не было. Как и ничего съестного. Впрочем, как я заметил, плиты везде были плоские, даже в квартирах, выглядящих и пахнущих как чистый бомжатник.       — «Какое-то новое веяние, что я умудрился пропустить?»       Выйдя на улицу, я чуть не ебнулся, споткнувшись об кусок разбитого асфальта и отметив в очередной раз качество российских дорог парой матных слов, опять призадумался:       — «А собственно, почему улица такая разбитая, как будто Люфтваффе во второй раз в истории обработали Ленинград? Машины вокруг, вроде бы ещё совсем недавно активно эксплуатировались. Не думаю, что это та херня, рванувшая в моей машине наворотила. И ведь даже смотря в даль видно, что подобная херня с дорогой встречается то тут, то там. Даже на качество дорог не свалишь, в некоторых местах вообще невозможно проехать, а на столько запустить дороги не смогут даже у нас…»       Ответов на копившиеся вопросы у меня не было, да и нервы уже были не к черту. Я тёрся здесь уже час и мало что понял.       

***

      Мною было принято ответственное, но очень рисковое решение: Я оставил машину, там, где она стоит и поплёлся по серым улицам безлюдного Петербурга. Решение оставить машину было продиктовано состоянием асфальта, который, как я успел заметить, был разъёбан настолько, что торчащие из земли куски, в некоторых местах почти формировали противотанковые надолбы. В некоторых местах было даже видно, что машины на них наезжали и были точно также покинуты, как и на той улице, где я очнулся. В некоторых местах стоял запах паленного мяса, и я очень надеялся, что это пахнет не чей-то труп.       Так и шёл, прямо по середине дороги и вращая бестолковкой, надеясь обнаружить хоть что-то живое. Живыми были только птицы, кружащие высоко над головой, буквально под серо-черными как смог, тучами. Они не садились, не сбавляли высоты полета. Даже не орали. Просто кружили в небе. Я не мог их рассмотреть, но это явно были не голуби. Они даже не казались мне живыми. Во всяком случае, мне почему-то слабо верилось в то что живое зверье останется на подобном пепелище, как бы странно это не звучало.       Особенно странно было то, что я не видел каменных мостовых и каналов, что были через каждые пару улиц в центре города. Лишь бетон, асфальт и стены зданий. Я не узнавал Питер, если я вообще все еще был в нем…       Так я и брёл, держа наготове пистолет, пока очередной поворот не представил мне смену пейзажа. Дореволюционные дома, как-то резко сменились непривычными шестиэтажками и домами повыше, которые хоть и слабо напоминали привычные панельки, были мне не знакомы. Впереди словно выросли из земли небоскрёбы с огромным количеством стекла, которые я видел разве что в американских фильмах. Один из них и вовсе напоминал какую-то гигантскую стеклянно-металлическую башню. Смотря вверх и продолжая поднимать взгляд, я не удержал челюсти и та кажется ёбнулась об асфальт, а ноги дрогнули. Такого в центре Питера не было никогда. Да и вообще в России…       Неуверенно прошмыгнув мимо перевернутого трамвая, я в очередной раз за сегодня растерянно почесал репу. Сейчас я шел по проспекту, который гораздо больше походил на улицу Нью-Йорка из пендосских фильмов, чем Петербурга. Живых по-прежнему не было. Да и трупов тоже. Впрочем, учитывая дым и пыль поднятую ветром, видимость была так себе. Будто чертов серый туман окутал проспект и некоторые из зданий. Лишь вдалеке было очертание непонятного объекта, похожего на гигантскую сферу.       Я оперся задом о капот очередной брошенной посреди дороги машины и оглядев крыши домов, остановил взгляд на скрытых в непонятном тумане небоскребах. Дебильные мысли религиозного содержание вновь наполнили голову.       — «Ну так же не бывает… Ты либо, блять подыхаешь от взрыва и попадаешь в Ад, либо корчишься в предсмертных муках, чувствуя всю боль от оторванной половины тела оставшейся в черепушке четвертинкой мозга…»       Но внезапный шум заставил меня встрепенутся. Простой такой канализационный люк что был всего в паре метров от меня резко зашипел и… Выдал в воздух поток не дыма или пыли, а ебучего пара. Оценив картину вокруг, я внезапно понял, что если бы я подошел слишком близко, то меня бы тупо ошпарило. В лучшем, сука, случае. Мне резко стало крайне очково идти к небоскребам, что были окружены не туман, а паром.       Я развернулся и пошел по проспекту в противоположном направлении, разглядывая асфальт под ногами. Спустя минут десять, стало чуть спокойнее. Пока я не поднял взгляд.       Одно здание справа выглядело так, будто бы всё его наполнение было сожжено или уничтожено иным образом, оставив «в живых» лишь кирпичный «каркас». А из самого здание торчал солидного размера…       Я читал большое количество книжек и знаю огромное количество бесполезных фактов. С маменькой, работавшая учительницей по-другому не бывает. Но…       Я не знаю, что это такое. Это был относительно ровный, в своём неестественном для природы кубизме, сталагмит (Или как это говно называется?), который вырываясь из-под земли под углом, перекрывал половину проспекта. Он имел, кажется, четыре грани и был чёрен как смола, со странным неестественным оранжевым блеском. Его меньшие копии торчали из некоторых окон, а кое-где в тупую выходили из пробитой стены.       В этом здоровенном штыке было что-то такое, что вызвало у меня чисто животное желание сдриснуть к хуям от него подальше. Оно выглядело абсолютно неестественно, как работающий фонарь, затерявшийся в пустом лесу. Если именно так животные видят наши, человеческие, изобретения и постройки, я даже не удивлен что они так нас пугаются.       Я не имел ни капли желание исследовать этот минерал, особенно если учесть, что он по своим внешним признакам пиздец как походил на тот из-за которого и оказался сейчас в перекроенном, опустевшем городе, который стал мне как не родной. Только сейчас до меня дошло что я гнал из своего разума все странности и неувязки, как будто эти неправильные вещи были истинной причиной моего хренового рассудка. Я не до конца понимал, но чувствовал. Что взрыв занёс меня куда-то, где человек быть не должен. Но не хотел рефлексировать об этом. От подобных мыслей мутило только сильнее.       Поэтому я почти бегом пересек проспект и шмыгнул в переулок. Мне хотелось чего-то понятного. Чего-то знакомого. Чего-то живого, хоть кого-то…       Я вынырнул в небольшом дворике. Из дома впереди торчал такой же сталагмит, только поменьше. У меня дернулся глаз. Я хотел было броситься в другое место, как вдруг взгляд зацепился за небольшой прямоугольный дом. Это было четырехэтажное здание, местами имевшее такие выбоины в стенах, как будто по нему хуярили из танков. Вот этот мрачный кирпичный дом и вызвал у меня ощущение чего-то родного. Он очень сильно напоминал знаменитый Дом Павлова. Прямо как будто бы вырвали его из холодного Сталинграда сороковых годов и вставили в центр этого Лже-Питера. Такой же побитый, наверное, даже обвалившийся, с другой стороны.       Тупое, но объяснимое ощущение родства заставило меня зашагать к нему. Теперь, казалось, любая знакомая вещь будет дорога, как родная мать. Я быстро достиг большой выбоины в стене, опасливо глянул на часть стены над головой и шмыгнул внутрь. И тут же, на груде кирпича увидел человека, у которого тяжело вздымалась грудь. Первого, живого в этом городе…       Тучи вокруг этого места не оставляли даже просвета для солнца, из-за чего было темновато, но я хорошо смог рассмотреть его. Высокий, широченный, бородатый мужик, в синей спецухе. Ужасно опаленной. На груди висят остатки расплавленного бронижилета, вместе с разгрузкой…       На голове остатки какой-то аппаратуры, а на носу небольшой ожог вокруг переносицы. Его глаза резко открылись. И вперился в меня. Первые пару слов что он произнес были… кажется на английском, которые я к сожалению, не понял из-за странного произношения. Но следующие к счастью были на неидеальном, но русском языке.       — Кхе… Ты, либо бываешь очень смелый гражданский, либо очень тупой мародер, чтобы тут ходить… — сипло усмехнулся он перед тем как сморщиться и зайтись в сухом кашле. Это, наверное, был первый раз, когда меня вообще не смутил близкий контакт с явным сотрудником охранения, если судить по его шмоту. Я подошел ближе, почти рывком и припал к нему. Он явно был намерен отбросить копыта.       — Братан… Бля, братан, ты не загибайся! Мне тебя только до машины бы своей дотащить… Я уж тебя откачаю, братан… — я лепетал как дурак, искренне надеясь, что этот бугай не зажмурится у меня на руках.       — Используй, рубашку…       — Чо, рубашку..?       — Порви на мне… на повязки… и перевяжи…       — А-а! Да, щас братан!       — Фх… Рановато нам «братанами» называться…       Я принялся срывать лохмотья, в которые превратилась его куртка. Получив доступ, к чуть более живой нателке, которая, впрочем, была такой же проженной, я старательно начал нарывать из неё лоскуты, которые будут хотя бы отдалённо годиться в бинты. Открывшаяся из-под одежды грудь была в страшных ожогах.       Состояния бугая было отвратительным. Но все же он смог согнуть руку в локте и ткнуть пальцем в то место на плече, где у него была серьёзная кровоточащая рана, как будто кто-то пырнул чем-то очень острым и длинным. Первая, и несомненно тупая, мысль была что это был меч…       Я был хорошо знаком с методами оказания первой помощи. Не в первый раз раненых бинтовать. Достаточно быстро мне удалось перевязать ему плечо. Кровотечение было не артериальным, на зло старухе-смерти. На саму руку я старался не смотреть. Её присыпало кирпичами так, что там, наверное, все кости были в крошку…       — А больше кровь нигде ни течёт.?       Он слабо шевельнулся всем телом, показывая своё бессилие и сказал:       — Может и течет… Мне не много видно. Да нет, наверное. Где текло, там прижгло…       После чего он пробормотал, на своем английском, что-то непонятное про какую-то живность и катастрофы. Я же посмотрел на ноги здоровяка. Штаны были гораздо целее, хотя защитные наколенники частично треснули. По крайней мере, на них не было тёмных пятен, которые свидетельствовали бы об кровоизлияниях.       Увы, как делать носилки я помнил хреново, да и пупок надорвется эту детину нести. Вроде бы рядом приметил что-то подходящее, пока шёл…

***

      Ножки садовой тачки звонко стукнули об осколки асфальта. Здоровяк тут же подал голос:       — А..? Не говори мне что ты серьезно нашёл её…       — Не слышу радости.       — А её можно слышать? — не понял амбал. Он явно был не слишком силён в русском языке.       Оставив тачку снаружи, я шмыгнул обратно в полуразрушенный дом к Эйсу. Именно этим именем представился полудохлый амбал. Если мои познания в английском не обманывают, то назвался мужик «Тузом»… или «Асом».? Забавно. Хотя учитывая, что имена собственные не переводится, да и произнес на русском он тоже это как Эйс… В пизду, впрочем, оставьте лингвистику ученым.       — Мда. Если бы меня увидела Блейз верхом на садовой тачке, потешалась бы очень долго… — неловко пробормотал он.       — Ну… ты это… точно ее встретишь, кем бы она не была. Да и я бы предпочел, чтобы ты чутка подлатался и смог мне пояснить за вот это вот… всё.       План был прост, как ларчик Крылова. Я не мог тащить такую тушу в «безопасное место», но мог докатить её. Школьная физика, епта. И мне очень удачно подвернулась садовая тачка во дворе. Распихав обломки кирпича под ногами и встав поудобнее, я предпринял попытку помочь Эйсу подняться. Скрепя жопами и изрыгая отборную ругань (я — от натуги, Эйс — от боли) мы всё же добились успеха. Бугай встал на дрожащие ноги. Все шло прекрасно, пока я не заметил чешуйчатое, продолговатое змеиное туловище, свисающие до колен из копчика Эйса. Первые секунды я даже не понял, что это, тупо моргая, пока панически не заорал, попутно судорожно пытаясь вспомнить ядовита ли змея такой странной серо-коричневой расцветки:       — Еба-ать! ТЕБЕ В ЖОПУ ЗМЕЯ ВПИЛАСЬ!       — Чего?! Кто?! — Эйс сконфуженно закрутил головой и опасно качнулся, от чего я чуть не пернул от натуги, удерживая его в стоячем положении.       — Да вот же торчит! Вот! — я опасливо тыкнул его за спину, заметив, что змея резко качнулась вверх. Эйс же недоуменно уставился себе за спину, ища что-то и как-то не замечая ебучую, сука, змею что, судя по всему, должна была вцепиться в его жопу чтобы так висеть! После чего он застыл и… Повернулся ко мне, игнорируя ее и выдохнул:       — Придурошный, это мой хвост!       Повисла гробовая тишина. Я осторожно глянул на лицо Эйса, а затем ему за спину. Он сердито косился на меня, а змея странно пружинила вверх и вниз. Я закрыл глаза, пытаясь успокоиться, но по итогу отвернулся и выдохнул: — Жизнь моя, пизда блять. Просто пизда…