На пару мгновений в прошлое

      Пробуждение было похожим на конец кошмарного сна: его глаза резко раскрылись, и тут же он зажмурился от ослепительно, как свежий снег, света; сердце, будто грозясь вырваться наружу, бешено заколотилось в груди, пока Филза пытался понять, где он находится. Потные ладони пытались нащупать под собой хотя что-то, что могло бы помочь ему, но они находили лишь гладкую пустоту.       Казалось, место, в которое он попал, не имело ни своих звуков, ни запахов, ни вообще какого-либо намёка на жизнь — и только тревожное дыхание крылатого сотрясало воздух вокруг.       «Что за? — первое, что подумал мужчина после того, как немного собрался с мыслями. — Неужели я?..»       Глаза заслезились, — то ли от сияния, то ли от внезапно нахлынувших эмоций, — и мужчина потянулся протереть их. Изумрудные рукава хаори неприятно прошлись по слизистой, но Филза, как ни странно, облегчённо вздохнул от ощущения покалывания в глазах.       Он попал в Лимб впервые, и ему хотелось узнать, как это место меняет тело.       Ощупав себя с шляпы до сандалий, он не почувствовал каких-либо изменений. Изменения лишь окружали его в виде этого яркого фантомного мира.       Спустя пару секунд мужчина попытался снова осмотреться. Свет по-прежнему беспощадно бил в лицо, но белая дымка будто начала потихоньку расползаться перед ним. Филза мог поклясться, что этот мир впереди него простирался на многие километры, и пустота не давала горизонту вырисоваться перед ним.       Не спеша, мужчина поднялся на ноги. Подъём дался ему с трудом, будто кто-то нагромоздил ему на плечи мешок с камнями, но Филза в очередной раз тихо заликовал от такой, казалось бы, неприятной мелочи. Может, он всё-таки не умер? Может, он просто взмыл слишком высоко и врезался в облако?       Из фантазии его вырвала внезапно пронзившая правое крыло боль. Ах да, — подумал Филза, когда потянулся пригладить вставшие перья, — как он мог забыть о своей травме? Значит, надежды не осталось: он определённо мёртв. Странно, но удушающая хватка паники стала постепенно слабеть. Теперь мужчина приложил руку к груди, слушая, как успокаивается беспокойное сердце, и с исследовательской прыткостью присвистнул.       «И это ваш Лимб? — усмехнулся про себя мужчина, будто совсем позабыв о том, что он находится в мире мертвецов. — Выглядит чертовски скучно».       И тут мужчину будто обдало кипятком; зрачки сузились, а паника вновь накрыла его с головой, когда он вспомнил о разговоре с Уиллом после его возвращения. Его милый мальчик, который всегда переполняло свобода и чувство справедливости вернулся курящим скептиком с двухдневной щетиной и маской безразличия на лице. Он вспомнил, как набросился на него с объятиями, обвивая своими мощными крыльями их обоих. Какого было удивление плачущего от счастья отцы, когда в ответ он услышал лишь задумчивое хмыканье, и вялые руки на своём худощавом торсе в ответ. В тот момент Филза наконец учуял от сына запаха табака и отстранился от его шеи в недоумении.       «Ты не курил раньше», — заметил тогда мужчина. — «А ты не летал так много, — отрезал юноша в тот роковой день. — От самого несёт порохом за километр».       Физла смотрел в вязкое белое ничего, и картины их семейной встречи после воскрешения Уилла продолжали выплывать из омута разума.       «Лимб, Фил, — устало продолжал Сут, размеренно раскачивая чаинке в своей кружке, — я помню всё, что там происходило. — «И что же с тобой там приключилось?» — неуместно пошутил мужчина, всё ещё надеясь сбавить градус напряжения. И тогда Уилбур поднял взгляд, заставивший Фила нервно сжать в руках горячий фарфор. Те глаза, смотрящие на него поверх красных линз, не блестели как раньше. Настолько уставшим, подавленным, опечаленным человеком предстал перед ним некогда правитель самой свободной нации их мира; и тогда Филзе захотелось потянутся, приласкать сына, тихо прошептать, что каждый день он ждал, когда вместо Гостбура на порог его хижины решительно ступит юношеская нога, раздастся пронзительный гитарный звон, и крепкая рука протянется к мужчине, завлекая его на новый подвиг во имя мира, независимости и справедливости.       И как же тогда был слаб и измучен тот, кому Фил пел дифирамбы ещё совсем недавно.       «Я стоял на станции, — продолжал Уилл, не отрывая от отца мёртвый взгляд. Каждое его слово впечатывалось раскалённым свинцом в сознание. — Долго стоял, ха-ха. Кажется, целую вечность стоял, и ждал поезд». — «Куда поезд?» — «Не знаю. Я просто хотел убраться оттуда. Стоял и смотрел, как преданный щенок, в пустой туннель, и надеялся увидеть фары электрички».       Молочная дымка поплыла перед мужчиной, когда глаза наполнились влагой после следующего всплывшего воспоминания о сыне:       «Я шептал ваши имена, и думал о том, что скоро вернусь в Л’Менбург. Всего пару минут — и электричка заберёт меня с этой пыльной, забытой всеми станции, и увезёт домой! Но она так и не приехала, Фил. Тёмная станция, гнетущая станция, пустынная станция, а затем — раз, — и паршивенькая улыбка Дрима надо мной», — Уилл иронично посмеялся тогда над собой, вызвав в Филе животный страх. Его ли сын вернулся из Лимба?       «Но я не поддался ему, пап. — Юноша одарил отца нежной улыбкой, от которой, почему-то, Филу стало не по себе. — Этот мерзкий блоб поблагодарил меня за взрыв моего прекрасного города. Ох, пришлось сдерживаться, чтобы не плюнуть между его чёрненьких точек. Я решил дать ему высказаться — не слишком большая плата как по мне. Но я не собирался освобождать его. Наверняка паршивец делал ставку на то, что, воскресив меня, я отплачу ему за это услугу. О которой я не просил, прошу заметить. — «Так ты и Гостбур?..» — «Да, мы оба понимали, как опасно мне возвращаться. Однако, я уже здесь, Фил».       В дали замерцали огоньки, но Филза отмахнулся от галлюцинации, стоило ей появиться.       «И всё, что я могу, — разговор продолжал добивать несчастного мужчину, — так это извиниться перед всеми вами».       Филза потянулся к лицу. Мозолистые пальцы надавили на прикрытые веки, выдавливая скупые солёные капли из-под них.       «Томми, Фанди, Квакити — я не думаю, что кто-то из них простит меня. Но они хотя бы попытаются, Фил».       Филза закрыл рот, сдерживая всхлип.       »…В отличие от тебя» — «Я не могу полностью доверять тебе, как и все остальные. Мы уже говорили об этом. Ты не можешь заставить людей изменить мнение, но…» — «Но я могу отпустить их, да-да, — саркастически заметил он, прежде чем медленно слить заварку в специально приготовленную миску. — Фанди лишился жизни, лишь бы убраться от меня подальше. С чего это я, — засмеялся юноша, — решил, что нового меня сможет принять родной отец? Как нелепо».       Филза обнял себя, силясь почувствовать безопасность. Он услышал, — словно это происходило прямо сейчас, — как белоснежная чашка нетерпеливо, но всё же вежливо ставится на поднос, а затем размеренные шаги удаляются в сторону гудящей бури.       После той встречи отец больше не видел сына.       Мужчина присел на безжизненную землю. Она походила на кварц, — такая же ровная, гладкая и снежно-холодная. И тут — кап — маленький клочок белого камня потеплел. Кап — и ещё один. До сегодняшнего дня Филза никогда не позволял себя по-настоящему заплакать. Даже когда на его руках умер сын, даже когда он узнал о заточении Томми вместе с психопатом в маске и даже когда на его глазах чуть не убили Техно. Для творца слёзы ощущались не более чем слабостью, мешающей начать действовать. Но именно сейчас крылатый понимал, куда он попал. Лимб словно подсветил чернилами светящегося спрута одну простою истину, нанесённую на могильный камень каждого попавшего сюда человека:       «Сбежать от страхов не получится. Никогда».       Никогда не приедет поезд. Никогда не расступится вода перед сидящем на маленьком клочке земли гибридом эндермена, рисующем на мокром грунте маленькую пчёлку. И никогда, никогда Лимб не позволит Филу сделать это место чуть менее скучным.       Его кошмар только начинался…       Для Уилбура смыслом всей его жизни было создание процветающего, свободного государства, и Лимб, зная это, использовал против Сута его любовь. Потусторонний мир искалечил и изуродовал прекрасные воспоминания, направил их против юноши, ослабив его.       Обладал ли Лимб разумом? По собственной ли прихоти обращался он в персональный ад для каждого несчастного? Считать, что Лимб по какой-то причине обрёл сознание и стал злодеем — легко и приятно для замученной души, — думал Фил.       Но мужчина прожил достаточно. Кому, как ни ему, знать, насколько могущественна сила человеческой мысли?       Настолько, что даже ему не удалось обуздать её полностью.       И именно эта сила меняла Лимб. Он прогибался и изворачивался под давлением невидимых струн, хлеставших его, обращавших его энергию в уединённое измерение, наполненное самой сутью человека, оставшегося в нём.       Крылатый сильнее сжал рукав и уставился мутным взглядом вдаль. Белая, белая пустота надвигалась на него и душила тишиной.       Изменяли Лимб самые тяжёлые и гнетущие мысли: те, которые идут по пятам день за днём, сколько бы ты не старался заглушить их счастливыми моментами.       Уилл боялся одиночества и забвения — и Лимб угодил его подсознанию.       А чего боялся Фил?       Фил боялся пустоты.       И Лимб исполнил прихоть могущественной силы.       Филза всегда старался сделать мир вокруг себя лучше. Он рубил, копал, разбивал. Он превращал горы в низины, а низины — в горы, если то ему было нужно. Целые моря осушались под гнётом его целеустремлённости и раскидистые оазисы цвели по его прихоти там, где пахло смертью. Храмы, леса, острова — с каждым разом размах становился всё больше. Руки Филзы уже почернели и огрубели от горячих фейерверков, а запах пороха стал вечным спутником мужчины. Даже со сломанным крылом Филза продолжал просыпаться ночью в воодушевлённом порыве и подолгу вырисовывать в воздухе план очередной исполинской постройки.       Мужчина не думал, что когда-то останется без всего. Ну просто без всего. Как заноют его пальцы от непривычной лёгкости без кирки на шёлковое касание; как задёргается глаз от однообразия и скуки без возможности исправить хоть что-нибудь!       Филза смиренно пождал ноги положил голову на колени. Ему больше не хотелось осматриваться — ему вообще не хотелось продолжать ощущать пол под ногами. Беспросветная чернота опущенных век вдруг оказалась столь прекрасной заменой для белоснежной пустыни. Пустыни безжизненной, но всё же такой похожей на занесённую снегами Арктику…       За спиной крылья созидателя устало опустились, пока плечи мужчины дёргались в беззвучном рыдании.              Здесь не было даже ветра, так что Фил начал сходить с ума от звуков собственного отчаянья. Перья шелестели от прикосновений к одежде, когда плечи мужчины то и дело беспокойно подпрыгивали после каждого подавленного всхлипа. Мужчина и представить не мог, что когда-либо возненавидит собственный голос, но и здесь Лимб не прогадал и создал искусную тюрьму для разума.       Никаких звуков, запахов, форм и цветов.       Глазу не за что было зацепиться, и это оказалось самой страшной пыткой для Филзы. Всё ещё с закрытыми глазами он помял свои мешковатые льняные штаны. Жесткая ткань смялась под пальцами, и он потёр её между рук. Такое простое движение успокоила Фила, не давая его рассудку окончательно покинуть его. Да, пусть мира вокруг не существует, но Филза Майнкрафт всё ещё здесь.       «Я… я… мог бы попытаться сшить что-нибудь! — заговорил восторженный голос в его голове, чем-то напоминающий звонкие речи Гостбура. — Я-я распорю нитки и сделаю себе новую одежду».       — Ха-ха, — вдруг раздалось в пустоте, но пустыня быстро расправилась с ликованием крылатого.       «Как раз на это понадобиться целая вечность! То, что нужно!»       Фил встрепенулся, и его крылья будто всколыхнули свет вокруг. Он заструился через шелковистые перья, затеняя фигура крылатого. Мужчина почувствовал прилив сил и резко крикнул:       — Ты не удержишь меня на месте, сыкин ты сын! Я сделаю из тебя грёбанный храм безумия, а потом выдолблю дырку в полу и закапаюсь настолько глубоко, что смогу спать как нормальный человек!              Вопли мужчины не задерживались и на пару секунд, так как звуки в этом месте растворялись моментально. Лимб молчаливо слушал мужчину, который звучал сейчас, чёрт возьми, как мальчишка, собирающийся сразиться со львом.       Фил дёрнулся и потянулся к шляпе, чтобы стянуть её и с упоением взглянуть на зелёные полоски. Шершавые пальцы коснулись белоснежной плетёной поверхности, повели вниз и…       — Что за?..       Головной убор рассыпался под рукой.       — Нет!       Лимб не позволит.       — Чёрт! Нет-нет-нет!       Снова Филза обхватил себя руками и упал на землю. Он стал думать обо всём: о Техно и Томми, о воронах, о вкусном чае и о вьюге, бьющей в окно тёмной ночью. Слёзы хлынули с новой силой, окончательно лишая мужчину сил. В горле вновь застрял ком, который душил мужчину, но не давал ему умереть. Грудь забилась в тревоге, и стук оглушил крылатого. Вокруг Фила поплыла белоснежная дымка, и под удары, словно у его уха били в барабаны, мужчина смотрел на свои дрожащие пальцы, скребущие лакированную землю. Ему вдруг почудилось, что он тоже рассыпается, и в то же мгновение его голова загудела. Всё смешалось в единую кучу: вороны, Техно, Таббо, цветы, Уилл, Л’Менбург. Тысячи воспоминаний вспыхнуло перед ним, как звёздное небо: Таббо, Яйцо, океанический храм, хижина в Арктике. Тысячи звёзд появлялись и взрывались в одночасье: Эрет, казнь, Ранбу, гончие. Картинки из прошлого возникали спонтанно, бессмысленно и совсем не в том порядке, в котором случались. С каждой вспышкой Фил всё меньше был уверен в том, что все воспоминания настоящие. И вдруг под веками его что-то ослепило. Яркий огонёк появился на полотне его памяти, заглушая все остальные. Сквозь резанувший глаза свет он вдруг увидел лезвие топора, возвышающее над ним, а затем летящие в разные стороны деревянные щепки.       Фил слегка всхлипывал в безумном бреду, лёжа на земле, и с каждым мгновением кошмар сжирал его счастливые грёзы об утраченной жизни.       Через какофонию звуков он внезапно услышал чёткий взмах крыльев.