Only Love Can Hurt Like This

Пока Тэхён строго соблюдает условие, поставленное бывшей компанией, и не может присоединиться к B&H Corporation, Чонгук подписал с ними контракт, оставшись на должности менеджера. Он с полной отдачей погружается в новые обязанности, чтобы изучить и спланировать будущие мероприятия и организацию времени для Тэхёна. Чонгук знает, что каждая деталь имеет значение, и его работа заключается в том, чтобы ничего не упустить. В его голове рождаются планы, графики, маршруты – любая деталь должна быть продумана до мелочей. Как бы ему ни было тяжело, Чонгук любил этим заниматься, видя в этом не просто работу, а шанс помочь Тэхёну выйти на новый уровень, раскрыться по-новому, вне зависимости от того, сколько времени это займет. Бесконечные звонки, встречи с партнерами, организация мероприятий – он был готов ко всему, чтобы объединить их силы. Работы – дофига, и как бы прошлая компания ни подливала масла в огонь, преданные фанаты отстаивают интересы Тэхёна и делают всё, чтобы он чувствовал поддержку. Чонгук сидит на диване, тяжело дыша, и закрывает крышку ноутбука. «На сегодня хватит работы», – думает он, откидывает голову на спинку дивана, закрывает глаза и потирает переносицу. Уже прошло пару дней в Гуджине, и он изо всех сил боролся с собой, чтобы не пойти к долбаному Мин Юнги и не сказать, что тот кретин и не может так с ним поступать. Жалкий клочок белой бумаги всё ещё маячит перед глазами. Это была последняя капля, последний удар, который молчаливо напоминает ему о том, что он чувствует, и о том, как сильно этот урод всё изменил. Да кем он себя возомнил?! – Долбаный Мин Юнги. Чонгук не может понять, как это произошло. Как он попал в эти ужасающие эмоции. Он ведь не хотел этого! Он же обещал себе, что не вступит в игру, что это просто секс, ничего серьезного. А сейчас его сердце просто разрывается, и он не знает, как справиться с этой бурей внутри. Чонгуку просто нужно быть подальше от него, и тогда он вылечится, погрузится в работу, в суету, в Сеул, где нет зеленых полей, лесов, и шума моря, всего, что стало отблеском воспоминаний. – Ты всё ещё работаешь? – Тэхён выходит из спальни, ещё в пижаме, но уже бодрый. Видно, что проснулся он раньше, и сейчас направляется в сторону кухни, чтобы перекусить кимбапом, приготовленным Чонгуком. – Ты не спал всю ночь, я слышал, как ты стучал по клавиатуре, – говорит он, обернувшись к нему спиной и накладывая еду в тарелку. – Была бессонница. Подумал, что лучше поработать, чем заниматься ерундой. – Ясно, – Тэхён усаживается рядом, закидывая ноги на мягкую обивку дивана, свободной рукой сдвигает бумаги, завалившие журнальный столик, освобождая себе немного места, и ставит тарелку с едой, но не приступает к трапезе, просто смотрит на нее, как будто пытается найти в этом моменте что-то большее, чем просто еду. Это не странно, что у него нет аппетита. Казалось, что тишина – это лучше, чем шум, только все забыли предупредить о том, что она может заползти в душу, как туман, заставляя чувствовать, как тебя съедает изнутри, когда мысли забиты тревогой, болью, страхом и усталостью, и каплей надежды – той, что крепче, несмотря ни на что, держит его на плаву, но порой и она кажется слишком хрупкой. – Тебе нужно поесть, – в ответ только тихое «ага». – Тэхён, – Чонгук замолкает, он не будет спрашивать в десятый раз, как он – он знает ответ. Больно. Но Чонгук им очень гордится: не каждый из-за всего этого стресса, постоянной борьбы и давления может оставаться спокойным, держась света, и не сорваться. Но оставаться в этой деревне – это тоже вырывать каждую частичку себя заживо, поэтому он должен спросить. – Когда ты пойдёшь? И Тэхён сжимается, кажется, сильнее в диване, смотрит в окно, а лоб хмурит сильнее. Он знает, о чём спрашивает Чонгук. Вопрос должен быть другой: «Когда ты наконец-то перестанешь бояться и пойдешь к Намджуну». – Погода нехорошая. Там дождь. Будет слишком драматично. – О, – Чонгук поднимается, его плечи слегка напрягаются, и Тэхён переводит на него хмурый взгляд. Резкая тень недовольства скользит по его лицу, губы сжимаются в тонкую линию. – Ещё одна хорошая отмазка. Идеально. Замечательно. – Ты злишься? – Нет, Тэхён, – Чонгук вырывает слова, его грудь вздымается от напряжения. Внутри нарастает буря эмоций, но он не даёт себе выплеснуть их полностью. Его голос становится резким, как нож, а в глазах сверкает беспокойство, которое он не хочет показывать. – Я просто не хочу больше здесь находиться! – Ты можешь… – Не могу! – перебивает Чонгук, его голос охватывают гнев, страх и бессилие одновременно. – Не могу я тебя здесь бросить одного. Уже раз бросил, – Чонгук выдыхает, стараясь не вспоминать ту ночь, когда он мог потерять Тэхёна, свою семью. Он берёт со стола пару папок, взмахивает ими в воздухе и без особого усилия бросает их на колени Тэхёну. Графика на папках выглядит как нечто пустое и далёкое, не подходящее для этого момента. – Что это? – У тебя три сценария для дорамы. Выбери, который больше понравится. Займись уже чем-то. А я ухожу. – Ты куда? – Тэхён смотрит на него, в глазах уже читается растерянность, какой-то страх за то, что всё снова будет разрушено. Но он не может это остановить. – Напиться, – в ответ кричит Чонгук, и звуки его слов рвутся из груди, словно это последний крик в отчаянии. Он хлопает дверью, и, кажется, в этом жесте – вся его боль, все его бессилие перед ситуацией. Дверь глухо закрывается, и в комнате остается лишь тишина. Тэхён смотрит на папки, но не видит их. Его мысли расплываются, а эмоции накрывают волной. * Дождь за окном дешевой забегаловки возле моря уже не такой и драматичный, как описывал Тэхён. Но что не сделаешь ради отмазки. Соджу заходит как никогда легко и жадно, как в сухую землю. Именно сейчас это не просто вкус, а целый спектр ощущений, раскрывающийся с каждым глотком. Когда Чонгук подносит к губам очередную рюмку третьей бутылки соджу, он чувствует легкую остроту, которая так приятно касается гортани, будто тепло проникает в самую глубину. Вот что ему надо было: напиться, оставить заметное тепло, которое тянет вниз, согревает тело и оставляет послевкусие, шёпот. – Да чтобы ты сдох. Козёл. Мысль вырывается сама по себе, едва не выбрасывая его из равновесия. Он чувствует себя обманутым. Он пытался забыть, оставить все на уровне легкомысленных отношений, без привязки, без эмоций. Запретить думать. Бороться. Но теперь вот он здесь – одинокий, с головой, полной мыслей о Юнги, и сердцем, болящим от этих ненужных, невиданных ранее чувств. Юнги просто бросил его. Без пояснений. Только записка, чертов клочок бумаги! – Мудак. Ты думаешь, ты можешь со мной поступить так же, как она? – он не знает, зачем ворошит тяжёлое прошлое. Это чувство знакомо с детства, когда его, беззащитного, бросили, как игрушку, без объяснений, без сожалений. Ответ был ясен: он был не нужен ей. Он не понимает, почему эти воспоминания накатывают, почему теперь, когда он в самом разгаре боли, они возвращаются, словно доказательство того, что он всегда был один. Слёзы не капают, потому что его уже не трогают простые проявления слабости. Чонгук не может плакать, потому что всё, что ему осталось, – это злость, пустота и сожаление. Обида. – Блять. Чонгук не может понять этого, но он чувствует, как это больно. Подло. Он смеётся хрипотцой сам себе, наверное, со стороны выглядит как безумец, но что ж, ему плевать, его греет алкоголь, и он просит, чтобы принесли ещё две бутылки. Он не заплачет. Нет. Просто напьётся. И это будет последний день, когда Чон вспомнит Мин Юнги. Он забудет его. Забудет, как песок, который ветер разносит и оставляет пустое место; забудет как облако, расплывающееся на небе и не оставляющее следа; забудет, как листья, улетающие от дерева и рассеивающиеся в воздухе. Чонгук выпивает ещё одну рюмку и смотрит задумчиво в окно, на море. Наверное, это из-за тишины в кафе или алкоголя, в его голове внезапно вспыхнуло воспоминание из тяжёлой, бунтующей юношеской жизни, момент из прошлого, который он забыл, но теперь он вспоминает его как нечто далёкое, но такое чёткое, что он мог почувствовать каждую деталь, словно это произошло только вчера. Его мысли перенеслись в Пусан, в те годы, когда он был ещё подростком. Чонгук рос в детском доме, где жизнь была суровой, и каждый день был полон борьбы за внимание и место в мире. Но в этот день всё было по-другому. Чонгук сбежал из приюта вместе с друзьями, чтобы повеселиться, а не смотреть на унылые серые стены, которые давно стали символом заточения. Они хотели почувствовать свободу, хотя бы на несколько часов – просто быть молодыми, смелыми и живыми. Они часто это делали, стараясь после не попасться на глаза воспитателям и персоналу. Парни гуляли в городе, ища, где бы развлечься и как бы проскочить через этот однообразный, скучный и паршивый день. Он помнил, как сердце его билось быстрее, когда они зашли в небольшой магазин возле пляжа, а дальше всё понеслось, идиотский спор, и Чонгук не был из слабых. У него был план. В тот момент его взгляд упал на выходящего из магазина молодого человека. Парень выглядел состоятельно, он был стильно одет, с дорогими аксессуарами – всё в нём выдавало наследника богатой семьи. Лицо было спокойным, уверенным и холодным, со взглядом, будто не замечавшим ничего вокруг, так сильно погрузившись в себя. Чонгук почувствовал острое желание, словно толкало его, чтобы осуществить этот шаг. Парень прошёл мимо, и именно тогда Чонгук почувствовал, как его друзья подталкивают его к действию. «Давай, попробуй, это твой шанс», – они смеялись, но Чонгук уже был сосредоточен. В его руках было мастерство, которое он обычно не демонстрировал. Чонгук незаметно приблизился к парню, невольно проходя близко, а затем неожиданно столкнулся с ним, как случайно. Всё действие произошло так быстро и шустро, что парень даже не успел ничего понять. – Извините, – лёгкий поклон и большие глаза лани, а внутри фейерверк эмоций – что он сделал. – Смотри куда прёшь, идиот. Парень попался не из самых вежливых. Но это ничего, Чонгук привык к противным людям, у него на них уже броня, как кожа динозавра. Он прошёл несколько шагов, чувствуя в руках тяжёлый кошелёк с деньгами и улыбку на лице. Всё действие было таким чётким и спокойным, будто он делал это каждый день. Ребята ждали его за углом магазина в счастливом предчувствии, что сейчас они купят пиво и сигареты. И Чонгуку ничего бы не стоило спокойно уйти к ним, но почему-то адреналин и дальше бурлил в крови, и ему было мало, он хотел эмоций, шоу, насладиться по полной, показать парню, кто тут и вправду «идиот», поэтому он оборачивается и смотрит на парня, прикуривающего сигарету, вышедшего из магазина. – Эй, идиот, – кричит он и оглядывает с довольной улыбкой парня с прищуренными тёмными глазами, чёрными волосами, бледной кожей и длинными пальцами, держащими сигарету. Парень поворачивает голову в его сторону и смотрит с недовольством и раздражением, отчётливо читающимися на лице: глаза слегка сузились, а губы сжались в тонкую линию. – Кажется, это твое! Чонгук поднимает вверх чёрный кошелёк, слегка помахивая им, словно дразня, упивается растерянностью, а после – злостью парня, который начинает материться и грозить, что сотрёт его в порошок, срываясь на бег, как и Чонгук, который быстрее и проворнее, потому что ему нужно удрать с большим уловом. Воспоминание постепенно угасает, и Чонгук, нахмурив брови, теперь чётко вспоминает лицо парня – это был Мин Юнги, такой же холодный кретин. Но вместе с этим Чонгук не может поверить, что судьба снова свела их. Это что, его карма? Чонгук не может понять, как так получилось, что они снова встретились, и вся эта злость, которая затаилась, сейчас снова кипит в нём, как лава. – Нет… ты думаешь, что имеешь право так со мной поступать… идиот… Эй, принесите ещё соджу. – Привет. Извини за задержку, аджума ушла по делам, но, может, тебе уже хватит? – Чонгук поднимает взгляд на парня и вспоминает знакомое лицо. Кажется, Чон Хосок, знакомый Тэхёна. Ещё один, что болтает по делу и нет, в этой деревне у всех, видимо, язык без костей, потому что Чонгук не понимает, почему он не затыкается. – Я, конечно, ничего не говорю, но когда тебе плохо, можно сбросить эмоции и другим способом. Знаешь, я вот танцы люблю… – Адрес Мин Юнги знаешь? – Чонгук сам удивляется тому, что произносит это, но не может терпеть бессилие и разорванную душу. Он пойдёт к нему и скажет в лицо, что тот – долбаный кретин, идиот, что нельзя просто так уйти, ничего не объяснив, даже если у них ничего и не было. Но ведь было! Было! Чонгук не заслуживает этого. Ему нужно высказать всё, что он думает, выплеснуть боль и гнев, накопившиеся в нём за эти дни. – О, Мин Юнги. Да все в деревне знают, где он живёт, – Хосок едва успевает завершить фразу, как Чонгук, словно ошпаренный, подрывается с места. Его движения резкие, и он чуть не теряет равновесие. Рука, инстинктивно схватившись за край стола, едва удерживает от падения. Хосок, увидев это, быстро тянется, пытаясь поддержать его, но Чонгук с яростью отбивается, холодно произнося, что справится сам. – Адрес, адрес… – Чонгук продолжает, его голос прерывается от напряжения. – Хорошо, друг, не торопись только так. Хосок с явным беспокойством называет адрес, и Чонгук сразу же спешит. Он идёт быстро, почти бегом. Тело, несмотря на всё выпитое, реагирует привычно – годы практики не прошли даром. Алкоголь слегка затуманивает разум, но уверенность в каждом шаге только возрастает. Он чувствует себя живым как никогда, и если бы не эта трясущая изнутри злость, он мог бы даже насладиться ощущением возвращения контроля. И стоит ему приблизиться к зданию, он резко останавливается и видит, как двое мужчин, что выглядят как самые настоящие бандиты, с татуировками на руках и суровыми выражениями лиц, избивают Юнги, стоящего на коленях у входа. Один держит его за волосы, а второй замахивается рукой, чтобы наверняка снова ударить в живот, и Чонгук, кажется, трезвеет в один миг. Он не медлит, бросается в бой без единой тени страха, подбегает незаметно и решительно, резко отталкивает одного из мужчин, замахивавшегося для удара, и, не теряя времени, приближается ко второму, который отталкивает Юнги от себя. – А ты кто ещё такой? – Твой кошмар, – быстро и точно вмазывает по лицу мужчине. От удара тот отклоняется назад, но не всё складывается так хорошо. Первый из бандитов, более худощавый, с лысиной и бычьей шеей, быстро поднимается на ноги и пытается атаковать, но Чонгук резко поворачивается, приседает и бьёт его ногой в колено. Мужчина зашатался, потеряв равновесие, но Чонгук не успевает опомниться, как второй, более массивный, с короткой стрижкой, с силой врезает ему кулаком в челюсть. Чонгук, теряя равновесие не только от удара, но и от алкоголя в крови, падает на землю и чувствует, как ногой попадают ему по солнечному сплетению, не так сильно, потому что он заблокировал удар рукой. Он хотел схватить мужчину за ногу, чтобы тот упал, но не успевает и слышит голос Юнги: – Хватит, хватит… – и видит краем глаза, как Юнги отталкивает мужика, который снова хотел его ударить, и становится перед ним, будто теперь это он его защищает, выставляя руки вперёд в мирном жесте. Мужчины застыли на месте. Один из них хотел было что-то ответить, но его напарник, заметив, что ситуация может выйти из-под контроля, схватил его за руку. – Пожалуйста! Он здесь ни при чём. Остановитесь! – Тебе повезло, что сегодня я добрый! – мужчина сплёвывает ему под ноги. – И этому щенку не преподали урок! Мы придём через два дня. И чтобы было больше, ты понял? – Юнги кивает, понимая, что ещё легко отделался. Мужчины уходят, и он поворачивается к Чонгуку, который так и стоит на коленях, а из губы вытекает капелька крови. «Блять» – кажется, этим словом можно описать его состояние, в котором внутри всё бушует. Он тяжело и зло выдыхает, но подаёт руку младшему, чтобы помочь подняться, но тот резко отбивает её. – Сам могу, – хрипло бросает Чонгук и с трудом поднимается, опираясь на руки. Адреналин отступает, и он чувствует, как сильно пьян. Слизывая кровь с губы, он ощущает ватность во всем теле. Хорошо хоть, что боль от ударов почти не чувствуется. – Какого хера ты здесь делаешь? – Юнги притягивает его за воротник рубашки и, почти что дыша огнём, улавливает запах алкоголя и отпускает его. – Ты пьян. – Да ты что! – Чонгук вздыхает, и это больше похоже на издевательский смех. Юнги просто смотрит в его глаза, в которых читаются боль и обида, не разрывая контакта. Он больше ничего не говорит, опускает напряжённые плечи, слегка встряхивает головой, разворачивается и идёт внутрь. Чонгук молча идёт за ним, принимая молчаливое приглашение. Они поднимаются по лестнице на второй этаж, и Чонгук оглядывает старые обшарпанные стены. Юнги толкает старую дверь без замка, и Чонгук заходит за ним, подмечая для себя, что заброшенное здание когда-то было бильярдным или развлекательным заведением. Помещение просторное, с высоким, поцарапанным и обрушенным потолком, как и стенами, с явными следами старения. Оно выглядит темным и затхлым, будто давно не было ремонта. Чонгук следит глазами за Юнги, который приближается к зоне, похожей на самодельную кухню. Он открывает небольшой холодильник и достаёт оттуда две банки пива, возвращается и садится на старый обшарпанный диван, который стоит почти посредине помещения, и протягивает одну банку Чонгуку, сидящему на другом краю дивана. – Приложи, а то будет синяк, – Чонгук молча берёт пиво и прикладывает к щеке, пока Юнги открывает свою банку и пьёт, тяжело дыша и сжимая зубы. Но если кому и нужно злиться, так это Чонгуку, о чем он сам и думает. Они сидят молча, и Чон тоже не пытается что-то сказать, дальше разглядывая «дом», в котором, по видимому, живёт Юнги. Здесь только старая мебель, небольшой стол и два стула, в углу – старый бильярдный стол или его остатки, свидетельствующие о прежнем предназначении этого места. Чонгук оборачивается назад и видит футон, матрас и шкаф, где, видимо, хранится одежда. Атмосфера этого помещения грустная, спокойная и немного ностальгическая. Отсутствие какой-либо роскоши или новой мебели будто подчёркивает его желание уйти от материальных вещей и жить проще, но Чонгуку это кажется далеким от правды. Это просто выживание. Но сюда поступает много света, что хоть немного оживляет помещение, как и большие окна, открывающие вид на деревенскую местность. – Интересный у тебя дом. – Да пошёл ты. Тебе не говорили, что вмешиваться в чужие дела – не красиво? – говорит Юнги, отставляя недопитую бутылку пива в сторону. Он смотрит не на Чонгука, а вперёд, перед собой, просто в никуда. Он зол не потому, что теперь должен ещё больше заплатить, а потому что младший встревает, не зная во что, а с другой стороны он злится на себя – за это странное желание защитить Чонгука. И вот, когда он увидел его, как будто всё вокруг вторично утихло, без всякого предупреждения, словно неизвестная сила пробудила что-то глубоко внутри, трепетное желание увидеть его, и это чувство было таким ярким, что казалось, время замерло на мгновения. Он не мог понять, почему, но в тот момент, когда взгляд Чонгука встретил его, мир словно замедлился. Всё остальное стало туманным и дальним, а этот момент стал единственным. Но это то, что он не должен чувствовать, не должен думать. Юнги и так устал бороться, и он не может себе позволить утонуть в младшем. Он просто хочет остановить эту историю, хочет, чтобы всё это закончилось, и чтобы они оба забыли об этом. – Не знаю, наверное, мамаша забыла сказать, когда бросила у входа в приют, – говорит Чонгук, кидая слова, в которых есть что-то холодное, пренебрежительное. Но он не может скрыть боль в голосе. – Но ты не переживай, когда найду её, спрошу. – Что ты… – Юнги затыкается и переводит на него растерянный взгляд, он не ожидал, что Чонгук так ответит. Он видит, что за этой фразой стоит боль, которую трудно скрыть. Вот откуда Чонгук такой раненый, и он понимает в этот момент, что поступил так же гнило по отношению к нему. Взгляд становится виноватым. – Что? – Чонгук хмыкает, криво и надменно улыбается, откладывая бутылку на диван. – Поцеловать захотел? – Иди нахуй. – Думаешь, зачем я пришёл? – Я сказал, что всё кончено! – голос Юнги трескается, как будто он произносит эти слова больше для себя, чем для Чонгука, и меняется в лице. Он быстро поднимается на ноги, пытаясь уйти от взгляда младшего, от этого чувства, которое не даёт ему покоя, заставляя понимать, что всё это бессмысленно. Он трёт лицо, словно пытаясь стереть все эти чувства, которые терзают изнутри. – Да ты что? Сказал! Или просто удрал, оставив меня одного? – издевательски отвечает Чонгук в спину и закидывает ногу на ногу, нервно ощущая, как алкоголь так и норовит растворять барьеры. – Превосходно, Юнги! – Это всё равно не имеет смысла, – возражает Юнги, всё ещё отвечая, повернувшись к нему спиной, ведь так легче не сдаться. Его тело напряжено, как струна, готовая порваться. Чонгук больше не может молчать. Его сердце сжимается от боли, когда он видит, как старший пытается убежать, прикрыться, и всё же он не может оставить его в покое. – Кто они? Что они хотят? – Чонгук поднимается и за локоть разворачивает Юнги силой, смотря в его бледное лицо. Он не забыл, что пришёл сказать, какой Юнги подонок, просто откладывает это на второй план, потому что смотреть, через что проходит старший, тяжело. Он видит такую искренность и боль, что это буквально вырывает его из состояния равнодушия, особенно в тот момент, когда Юнги оказался в руках этих людей. Ему казалось, что из под ног выбивают землю, и он был готов защитить его любой ценой. И если бы он не был так пьян, он бы показал тем ублюдкам. – Это не важно… – тихо шепчет Юнги, взгляд становится мягким, как будто вся злость и холод испаряются. Но в этом есть что-то тревожное. Сердце начинает биться как сумасшедшее, громко, когда он видит перед собой большие глаза, которые сверкают, и в груди что-то сжимается. Он чувствует, как тёплая рука младшего сжимает его плечо, и это прикосновение словно становится мостом между ними – невидимым, но реальным, но также и невозможным. Он устал, и это не усталость от побоев – это нечто гораздо более глубокое. Это усталость от самой жизни, от борьбы с самим собой и с тем, что на самом деле он не может и не хочет признать. – Важно… – слово тихое и твердое, как сталь. Он видит, как старший мечется внутри, потому что у него такое же состояние. – Кому, блять… – Юнги пытается снова выставить свою стену, свою оборону, но голос его срывается. Он злится, он не хочет ощущать эту бурю, которая поднимается внутри него, когда он смотрит на Чонгука. Это не так должно быть. – Мне. – И почему? – Потому что… – он открывает и закрывает рот, как будто пытаясь найти правильные слова, но они все как бы исчезают, ускользают. Чонгук резко замолкает, начиная тяжело дышать. В этот момент он сжимает зубы, потому что не может выдать из себя больше. Он хочет сказать почему. Он хочет объяснить, что он испытывает, но ему не хватает смелости. Он не может сказать «это». Так и стоит, ощущая, как маленький огонёк надежды просто гаснет перед его глазами. Молчание между ними становится густым, тяжёлым. Чонгук видит, как Юнги не может найти слова, как его лицо выражает усталость, а во взгляде то, что Чонгук не может понять, но что точно отзывается в его сердце. Он видит, что в глазах Юнги скрыты все те вещи, о которых тот не может говорить. И в этих глазах есть страх потерять то, что ещё не обрел, но уже разваливается. – Уходи, – и почему-то им обоим кажется, что в голосе Юнги прозвучало разочарование. Мин убирает его руку с себя и подходит к подоконнику, опуская голову, словно пытаясь прикрыться, спрятаться от происходящего между ними. Он знает, что нужно избавиться от сорняков, обработать их ядом, токсичным порошком, чтобы всё, что внутри, испарилось. Чонгук стал для него чем-то большим, а вместе с тем – ещё более тяжелым, невозможным для простого понимания. – А может, я не хочу. – Так зачем ты здесь? – нервно повышает голос Юнги, не сдержавшись, и поворачивается к нему, так и застывшему. – Блять! – Чонгук кричит от безысходности и разочарования в себе и со всей силой пинает старый диван. – Чёрт, чёрт, чёрт! Почему они никогда не могут нормально поговорить? Юнги вздыхает. Он устал, он так чертовски устал. Зачем Чонгук перекрывает ему кислород, зачем показывается перед глазами, зачем снова сеет семена и так же резко их забирает? Зачем снова пришёл?! – Я просто хотел… блять. Мы можем хоть раз нормально поговорить? – Нам не о чем говорить, Чонгук. Разговор не очень получается между двумя злыми, упертыми, как бараны людьми, так было всегда, наверное, и будет. Чонгук подходит к нему и замечает на подоконнике маленькие фигурки из дерева, аккуратные и изящные, словно каждая деталь была продумана до мелочей. Лёгкий свет, проникающий через окно, создавал на дереве тёплый, почти живой блеск, фигурки выглядели очень естественно, с выразительными чертами, которые чётко передавали мастерство и способность изготовившего их человека. Чонгук не мог оторвать взгляд от этих работ. Каждая фигурка имела свою историю, казалось, они были не просто декоративными предметами, а частью души того, кто их сделал. Он смотрел на них с повышенным вниманием, и вдруг, словно в первый раз, осознал, что это что-то личное для Юнги. Чонгук всегда видел Юнги как человека, который не любит рассказывать о себе, но эти маленькие фигурки стали для него будто открытием, и он понял, что через них можно увидеть не только мастерство, но и часть внутреннего мира Юнги. Что-то такое, чего он не ожидал увидеть, ведь до этого не знал, что Юнги может иметь такое пристрастие к искусству. Почему-то это Чонгука очень поразило, возможно, алкоголь в крови давал большую эмоциональность, или, может, то, что он узнал Юнги с новой стороны, но в его сердце появилась тёплая волна, и это было нечто большее, чем просто заинтересованность. Сейчас, созерцая эти фигурки, он отдавал себе отчёт, что это значит больше, чем просто любопытство. Чонгук знал названия этим чувствам, но так и боялся сказать их вслух. – Ты сам это сделал? – Да, – спокойно отвечает Юнги, будто минуту назад не был готов сгореть от злости. – Когда-то я мечтал открыть свою мастерскую и делать мебель по своим эскизам. Но это были лишь мечты. – Красиво. Мне нравится. Ты талантлив, – дотрагивается до фигурки, поглаживая пальцем, бережно, с чувством, что вырывается из груди. – Это не талант. А труд. – Блядь, ну ты можешь… Юнги шепеляво смеется и шумно выдыхает. Они всегда ведут себя как кот с псом. – И сколько ты выпил, пьяница? – Три или четыре соджу точно. Это пустяк для меня. – Чонгук… – будто контрольно, но он не смотрит в глаза, смотрит, как солнце садится за горизонт, как на дома падает всё больше тени. Голос дрожит, и он словно пытается контролировать себя, но взгляд всё равно рассеивается вдаль, на закат, скрывающийся за горизонтом, бросая на город всё больше теней. – Зачем ты пришёл? Чонгук вздыхает. Кажется, они правда вместе как нечто токсичное. Он протягивает руку к щеке Юнги как-то слишком нежно, поворачивая его лицо к себе, и смотрит блестящими глазами с какой-то надеждой на просветление. – И что ты хочешь услышать? И правда, что Юнги хочет услышать? Он не потянет за собой младшего. У него другая жизнь. Он привык к ней. Он не может быть с кем-то, пока не выйдет из этого дерьма. Хватит. Это нужно прекращать. – Ложь. Чонгук удивляется, его брови сильнее хмурятся. Он чувствует пронизывающую боль, как лезвие, которое разрезает каждую мысль, которая появляется в голове, и он перебирает в голове ответы. Чон смотрит на него, на его нахмуренные брови, усталые серьёзные глаза, на лоб, что морщится, будто от боли, на губы, что замкнуты, чтобы не сказать то, что хочется, то, что нужно. Бледность кожи лица подчёркивает грусть, и даже по опущенным и напряжённым плечам Чонгук может сказать, как Юнги борется с собой. Чонгук хочет крикнуть, хочет сказать, что он не отступит, что он не покинет его, что не поведется на єто, но его голос сжимают стыд и незнание, как правильно всё это сделать. Взгляд Юнги так и говорит, что он решил за них двоих, а Чонгук больше не может бороться за обоих одновременно, поэтому он отпускает своё возражение, его лицо всё больше становится серьёзным, а блестящие глаза отбивают тупик. Злобный поток слов срывается с его губ, хоть это и не то, что он желает сказать. – Просто пришёл посмотреть, не сдох ли ты. Вот что хотел Юнги услышать? Это? Почему же так больно? Он старается это не показать, но, кажется, его глаза, которые начинают гореть, выдают. Он кивает, принимая холодный и токсичный ответ, и отходит, а Чонгук кричит ему в спину раненым голосом: – Это ты хотел услышать? Юнги тихо выдыхает и опускает голову, но не разворачивается к младшему лицом, так и стоит, сжимая кулаки, но его пальцы не могут удержать ту пульсацию в груди. – Это конец, Чон. Чонгук громко хмыкает и болезненно хватается за свои волосы, закидывая их назад, чтобы выдохнуть, не сойти с ума. А затем всё-таки думает: «Пусть катится в ад!» и выплёвывает всю свою злость, которая так бежит по телу. – Это ты трус или я?! – он смеётся, но это смех безумца, он срывается к Юнги и поворачивает того силой за плечо к своему лицу, и слова льются, как поток, который невозможно остановить. В его голосе – отчаяние и боль, но он не может сдержать эмоции, это его единственная реакция на тот холод, который он ощущает от Юнги. – Знаешь, да пофиг! Я пришёл сказать, что ты просто моральный ублюдок! И что я ненавижу тебя! И что я тебе не какая-то тряпка, которую можно отшить клочком бумажки! Блять… Да как я мог подумать, что ты… ты просто долбаная глыба льда! – он не хочет этого признавать, но отчаяние, появляющееся в Юнги, сейчас отражается в самом себе. – Трус! Ты что, думаешь, что ты нужен мне?! Что я пришёл тебе серенады петь?! Да мне похрен на тебя! Да посмотри на себя! И где ты живёшь?! Кто я, а кто ты! Ты никто! Просто грязь под моими ногтями… По лицу Чонгука резко прилетает звонкая пощёчина, и это отрезвляет его. Он мгновенно застывает с повернутым лицом и сжимает челюсть, чувствуя, как в этот момент сердце Юнги больно и громко бьётся в такт его. Он понимает, насколько ужасного он наговорил. Ему плохо, но не от удара, а от холодного взгляда Юнги, мимолётного, будто в грудь вонзилась стрела, будто волна накрывает его, и от этого его сердце сжимается. – Убирайся! Чон Чонгук знает, если сейчас он выйдет за эту дверь, между ними будет всё кончено. Как знает и Мин Юнги, который сдерживает свою злость. Каждый шаг, каждый взгляд будет прощанием, и между ними уже ничего не будет, кроме безвозвратного разрыва. Он чувствует, как грудь сжимает спазм, не дающий ему дышать. Он хочет что-то сказать, повернуть всё назад, но слова застревают в горле, словно они больше не принадлежат ему. Все эти недоговорённости, все эти страхи, эти шаги назад – это то, что они не хотят сказать вовремя, а теперь это их разрывает. Чонгук мог бы всё исправить, сделать хотя бы одно движение, чтобы всё ещё можно было изменить. Он снова смотрит на Юнги, и этот взгляд – целый океан эмоций, смешивающихся с разочарованием, злобой и болью, от которой не может дышать. Молчаливое прощание, которое они оба заслужили. И нужно всего лишь сделать один шаг, чтобы растопить лёд. Но сделать этот шаг Чонгук не может. – Удачи, Мин Юнги. Чонгук толкает его плечом и уходит, не видя, как Юнги смотрит ему в спину, с глазами, полными бессилия, с сердцем, которое будто разрывают изнутри, а каждый шаг Чонгука звучит как последний прощальный удар, который оставляет пустоту в душе. Когда Чонгук скрывается за дверью, Юнги опускается на колени, прикрывая глаза руками, покачивается, умирает медленно. Солёные слёзы смывают остатки достоинства, но он не использует их – сердце разрывается, и он утопает в этой невыносимой тишине, где осталось только эхо.