Спокойной ночи

Сегодня обсуждали классическую литературу. Дазай, как преподаватель, обязан был топить за ее бессмертие, но получалось почему-то только вяло сопротивляться. Парировать ученикам сложно, особенно если большая часть из них говорит дельные вещи. Университет, вообще-то, не место, в котором каждое «фи» — гвоздик в могилку студента, но Дазай не умел бороться с устоявшимся обычаям в должной степени. Говорят и ладно. У него есть программа и нет никаких сил спорить. Желание преподавать присутствует в удобоваримом размере. Чай в чашке напоминал чью-то застарелую мочу. В основном по цвету, разумеется, но что-то было и в запахе тоже. Скорее даже присутствовало. Что-то неуловимо туалетное. Дазай пил, куда ему деваться. Выбор в городе небольшой, особенно в половину первого ночи, особенно если магазинов рядом нет и (в большей степени) особенно если ты очень молодой и не очень опытный преподаватель. Слово-то какое. Дазай поморщился. Может быть, виноват был чай, ко второй половине чашки приобретший какой-то совсем нехороший привкус, может быть — осознание собственного идиотизма. Можно было бы пойти по дядиным стопам, забить на учебу болт, отстреливать каждому второму затылок и отстроить себе хоромы с подвалом для денег. Но он не пошел. Зря, между прочим. Учительство — дело неблагодарное, особенно если из преподавательских навыков у тебя только добрые глаза и сессия. Дазай посмотрел на часы — ходили они с трудом, но удивительно жаждали жизни. Опаздывали ровно на три с половиной минуты — он проверял. Часы показывали почти два, что в переводе «поздно» и «пора бы баиньки». Дазай прикрыл глаза и вздохнул — получилось громко, но не так тяжело, как планировалось. Теоретически он мог бы еще помириться с дядюшкой. Ходить по улицам с винтовкой и повязкой на глазу, как пират — чем не успешное будущее. Дазай представил, как будет грабить банк — идиллически, конечно, но не без утрирования. Получилось приятное зрелище. Главную роль в зрелище играли деньги. Подушка воняла порошком, потому что кондиционер неделю назад кончился. Получилась безвыходная ситуация: покупать новый очень лень, но надо. Ситуация, в целом, Дазаю привычная с детства, и потому выход из нее тоже получился ожидаемым: забить. Забивать он любил. Забил бы и на студентов, не теплись у него в груди что-то, отдаленно напоминающее чувство ответственности. И немножечко совесть. Он поправил подушку и подумал о том, что кондиционер вообще-то нужно купить. С сакурой. Или ландышами. Цветные сны ему не снились. То есть, конечно, может быть в детстве и было что-то такое, но оно (что неудивительно) из памяти стерлось совершенно. И остались только нудные черно-белые силуэты без смысла, и то, если повезет. Обычно же Дазаю приходилось довольствоваться семичасовой дырой в реальности. Обычно — да, но не сегодня. Вообще-то сначала он даже не понял, что спит. Что в целом вполне логично для сна — умело притвориться реальностью. То, что реальность внезапно обернулась огромным садом, мозг особенно не волновало. В конце концов, всякое бывает, не обязательно придавать этому большое значение. В саду деревья пахли апельсинами и пели птицы. Еще была беседка. В беседке лавочки образовывали круг, а в центре, спускаясь прямо из-под беседочного купола, висел, качаясь, гамак. Плетеный и вместительный. В гамаке сидело что-то рыжее и откровенно пялилось на Дазая, очутившегося в беседке непонятным, но вполне привычным для любого сна способом — просто где-то оказаться. Рыжее, если присмотреться, было не чем-то, а кем-то, и даже вполне приличного вида. Очень симпатичный молодой человек. Полураздетый, правда, но это ничего страшного — полураздетые молодые люди привлекательной наружности Дазаю всегда только симпатизировали. — Привет, — голос у юноши был своеобразным, но приятным: мягкий, высокий и немного хриплый. — Как спится? Дазай оглянулся, убеждаясь, что обращаются именно к нему, и поднял вверх обе брови, складывая лоб пополам — получилось впечатляюще тупо. — Во-первых, я не сплю. — уточнил он, правда, не очень уверенно. — Во-вторых, понятия не имею. — Это печально. Не очень званый гость спрыгнул с гамака и приблизился к нему в три быстрых шага. Торс его был совершенно обнажен (Дазай, не очень стыдясь, то и дело взглядом соскальзывал на белый подтянутый живот), а штаны заменяла какая-то болтающаяся на бедрах тряпочка. А еще от существа пахло (скорее даже несло) чем-то цитрусовым. Сон не позволял Дазаю сосредоточиться на запахе, чтобы определить, чем именно, и потому в мозг въелось что-то расплывчатое, кисло-сладкое и очень ядреное. Сказочный идиотизм. Не определившись еще, хочется ли ему идти на контакт с иллюзией, созданной его мозгом, Дазай остался на месте, подняв ко лбу тонкие брови. Зла ему симпатичный рыжий чудик, судя по манере поведения, не желал, так что бежать из собственного же сна было бы глупостью. К тому же, у юноши была до очарования приятная внешность. Дазай подумал о том, существуют ли в целом некрасивые рыжие люди, и решил, почему-то, что нет, хотя до этого рыжих не встречал в принципе — не приходилось. — И как тебя зовут? — с рыжим созданием даже беседовать было удобно — тот был чуть ниже, но не критично — сантиметра на три, — и потому Дазай чувствовал, что управляет ситуацией. — А то тебе сильно интересно? — создание очаровательно улыбнулось снизу вверх и тоненькими пальцами расстегнуло верхнюю пуговицу рубашки. — От любопытства весь горишь. — Не понял. — Дазай опустил взгляд на чужие ловкие руки. — Мы по-моему пропустили пару стадий развития отношений. Знакомство, например. И проверку на заболевания, передающиеся половым путем. — Обижаешь, — некто обворожительно улыбнулся и сверкнул глазами — получилось впечатляюще для всех частей тела одновременно. Пальцы его замерли на третьей сверху пуговице, будто бы Дазай и вправду внедрил в их короткий диалог некоторую нотку целомудренности. — Таким не располагаю и не планирую. Могу предоставить справку. Необходимость присутствует? — Присутствует. — неожиданно для себя ляпнул Дазай, искренне пытаясь перелить кровь из члена в голову — тоненькие белые пальцы усердствовали вовсю, оставив, видимо, благонравие далеко в стороне. — О смерти в юном возрасте ничего конкретного сказать не могу, зато сгнивший нос — это безвкусица. — Согласен. — рыжий оторвался наконец от своего не очень благопристойного занятия и самодовольно помахал в воздухе неизвестно откуда взявшейся бумажкой. — Еще вопросы будут? — Зовут-то тебя как? — Дазай с интересом изучал процесс внедрения чужой руки в свою тихую размеренную жизнь. Кровь к члену вернулась ожидаемо быстро, в неожидаемо крупном размере. — Чуя. — Дазая вновь обдало волной мандаринового запаха. Не будь он человеком образованным, решил бы, что новый знакомый хорошенько облил его духами с феромонами, или как это называется. Состояние, в котором он имел еще возможность вспомнить слово, покидало Дазая все быстрее с каждым движением уже знакомого, но все еще непонятно откуда взявшегося юноши. Потому что действовал юноша не то что умело — талантливо. Примерно на шестой сверху пуговице Дазай внезапно понял, что спит. Осознание накрыло его ярко и громко, будто кастрюлей — сравнение нехорошее, но приемлемое в контексте ситуации, — Дазай впервые в жизни оказался во сне. В полной мере понятия. Потому что одно дело — когда ты спишь, и все вокруг кажется реальным, но ничего необычного будто бы нет, и требовать справку от рыжего чудика, набросившегося на тебя явно не из-за выдающегося мужского обаяния. Совсем другое — понимать, что ты спишь. Особенно если в процессе тебе едва ли не отсасывают. — Мой первый осознанный сон — про секс, — говорить внятно пока получалось — Чуя затормозил где-то на середине, маялся с пряжкой. — Мне казалось, я уже перерос этот волнующий возраст. — Не слышу радости в голосе. — Чуя коснулся влажными губами кожи у ремня, и Дазай подавился мыслями. — Я бы на твоем месте скакал от счастья. — Целая ночь впереди, — не очень уверенно пообещал Дазай внезапно подросшим на полтора тона голосом. Чуя расстегнул пуговицу и дернул его брюки вниз, нарочито медленно опускаясь на колени. Дазай позволил себе задержать взгляд на чужом лице: симпатичное, веснушчатое, но какое-то осунувшееся, будто бы Чуя порой спит куда меньше положенного — вот ирония. Вопросов Чуе задать хотелось много. Зная (не помня, откуда), что генерировать лица мозг самостоятельно не способен, Дазай очень интересовался тем, где он мог видеть Чую раньше — в голову ничего не приходило. Возможно, умственному процессу немного мешали поцелуи внизу живота, но факт оставался фактом: Чую он до этого совершенно точно не встречал. Потому что такое лицо забыть положительно невозможно. Не зная, куда деться, Дазай мягко утопил ладонь в рыжих волосах и поднял глаза наверх, пытаясь вспомнить что-то, хотя бы приблизительно похожее на странный сад, в котором он оказался. Опять же, не получилось ровным счетом нихрена — как раз к этому моменту Чуя дошел уже до аккуратно сдвинутого вниз белья. Пахло мандаринами. Он смотрел на птиц, чтобы не кончить от одного только вида, царящего у ног: Чуя целовал его везде, куда доставал сидя, умудряясь одновременно касаться его ладонями тоже. Дазай чувствовал свой член, свое возбуждение — оно растекалось по саду, как вязкий туман. Птицы через туман различались плохо, классифицировались еще хуже, но Дазай справлялся. Он нашел дрозда, золотыми перьями напоминающего феникса, высмотрел в наполовину выстриженных кустах полуживую тушку воробья, и кое-где заметил даже ласточку. Губы Чуи скользили по члену вверх-вниз, совершенно точно даже не задумываясь о том, какие глубокие душевные переживания вызывает у Дазая сама мысль о минете. Минете во сне. Бесплатном минете во сне — чем не мечта? Если перепадет секс — мечта вдвойне. Дазай вновь соскользнул взглядом вниз, на рыжую макушку. Мечта втройне. — Иногда мой мозг меня удивляет, — он говорил, чтобы отвлечься. Порой большие паузы несут в себе негативное влияние на длительность полового акта. — Оказывается, у меня фетиш на рыжих. А я и не знал. — Жизнь полна открытий. — Дазай понятия не имел, как Чуя умудрялся одновременно сосать (довольно неплохо, следует отметить) и отвечать ему в разгар процесса. — Я еще и трахаюсь отменно. Мечта любого ничем не выдающегося преподавателя с откровенным дефицитом личной жизни. Дазай хотел было оскорбиться, но Чуя так хорошо провел языком по головке, что все возмущение испарилось немедленно. А потом его член пропустили в горло каким-то садистски профессиональным способом, и Дазай потерялся совершенно. Во сне все было по-другому. Ярче. Будто бы кто-то взял пульт и выкрутил чувствительность на максимум. Он смотрел на белоснежные, усыпанные крошечными рыжими пятнами плечи, и откровенно наслаждался. Мысль о том, как приятно было бы выебать Чую на призывно качающемся гамаке, постепенно приобретала ощутимо крупные масштабы. Росло возбуждение. Отдельно минет всегда нес в себе незаконченность. По крайней мере, для Дазая, который (спасибо, ректорат) трахался редко, и потому предпочитал брать от жизни все. Чуя вновь аккуратно лизнул головку, и желание увеличилось примерно на двадцать три процента. Дазай вновь скосил глаза на гамак — тот, издевательски скрипя — и Дазай мог поклясться, что буквально минуту назад он не издавал ни звука, — качался туда-сюда с явно определенной целью. Дазаю захотелось приложиться головой о стену (стен в саду не было, что, впрочем, не то чтобы его сильно останавливало), только чтобы выгнать оттуда неприлично мерцающие картинки. — Куда смотришь? — Чуя с довольно недвусмысленным звуком оторвался от его члена — Дазай поборол в себе желание насадить его обратно. — Я для кого стараюсь? — Ты сосешь, а не фокусы показываешь, — вяло парировал Дазай, из последних сил сдерживая первобытное желание взять бразды правления на себя. — Здесь немного другие критерии оценивая. — Не чураюсь некоей артистичности процесса, — Чуя, ухмыльнувшись блестящим ртом — Дазай уставился на его губы, позволяя себе простительную вольность, — поднял на него огромные, пышущие невинностью глаза. — К тому же, я не вижу полной отдачи. — Я полностью отдан, — ударение пришлось на последний слог только потому, что Дазай читал лекции по литературе, а не филологическим нормам, и потому, строя предложения, не руководствовался ничем, кроме контекста. — По крайней мере одной своей частью. — Где влюбленные глаза и вдохновленность? — улыбался Чуя по-особенному обворожительно. — Я чувствую себя ненужным. — Ты мне очень нужен, — ни слова лжи, только сконцентрированное внизу возбуждение. Рука непроизвольно сжалась, цепляя рыжие лохмы. — К тому же, ты мне снишься, а это уже о чем-то говорит, м? — Я снюсь тому, кому захочу. — Чуя, ластясь, поднял вверх подбородок, запрокинул голову, игриво улыбаясь. — В этом нет ни капли твоей заслуги. Дазай, борясь с улыбкой, смотрел на его лицо. Красивое. Правильные острые черты, невозможно белая (спасибо, очевидно, освещению) кожа и россыпь крошечных веснушек. И волосы красивые. Будто подожженные осенние листья. Такие можно было описывать красиво умными словами, а Дазай, как преподаватель, такое любил. Он вообще любил красоту, как понятие — она давала множество поводов для размышлений. Он в очередной раз восхитился своей фантазией, собравшей Чую из сотен ныне виденных лиц. Будто бы из каждого забрали самое красивое. Очаровательный. Ему нравился этот сон. Не только из-за Чуи, не только из-за ситуации. Ему нравился сад, нравились птицы, нравилось знать, что спишь, но чувствовать себя живым. Будто бы попал в другую — лучшую — реальность. — Я имею право целовать тебя, зная, что ты — плод моего воображения? — Дазай поднял бровь (лучшее из его умений). — Теоретически ты можешь убить меня, расчленить и съесть мою плоть. — Чуя, продолжая улыбаться, резво вскочил на ноги, оказавшись к Дазаю почти вплотную. Разница в росте была крошечной, но говорящей — это Дазаю тоже нравилось. — Но не думаю, что тебе захочется. — Не захочется. — такой уверенностью в голосе Дазай вряд ли мог похвастаться даже на последней сессии. — Но я рад иметь такую возможность. Чуя поцеловал его первым, прижимаясь горячей обнаженной кожей к чужому телу. Дазай мог почувствовать его возбуждение так же, как чувствовал свое — не только в одном конкретном месте, но в движениях в целом. В том, с какой страстью они цеплялись друг за друга. Хотя, возможно, все это ему лишь казалось — такова суть сна. Потеря доминантного места Дазая не устроила, и потому он быстро адаптировался к ситуации — Чуя уступал легко. Целовать его было приятно: горячо и влажно, почти совсем реально. — Заводит. — Чуя улыбнулся в поцелуй и коротко лизнул его в подбородок. — Ничего не хочешь с этим сделать? — Гамак? — вверх взмыла вторая бровь. — Широкий, удобный и скрипит похлеще любой койки. А я, как хозяин сна, могу наколдовать смазку и презервативы? — Не люблю презервативы. — Чуя смешно сморщился, теряя веснушки в морщинах. — А смазка там и так имеется. — И кто об этом позаботился? — Дазай шептал, ухватив его за талию, ладонями чувствуя горячий бархат кожи, и тянул за собой, спиной шагая к одержавшему легкую победу гамаку. — Как раз хотел спросить об этом у того, кому все это снится. — Чуя на ходу завел руку за спину и, накрыв пальцами чужую ладонь, аккуратно сдвинул ее ниже, на ягодицы. Дазай послушно сжал кисть, не сводя глаз с его улыбки. Он смог бы стать отличным порно-режиссером. Знаменитостью. Хотя вряд ли, конечно, есть интерес в том, чтобы снимать кого-то кроме них с Чуей. Интересно, как они выглядят со стороны? Наверняка довольно захватывающе. Чуя опрокинулся на гамак с вдохновляющей легкостью, Дазай навис с пугающей решимостью. Его хотелось. Ему хотелось. Гамак свободно вмещал их, перепутавшихся друг в друге, как хреново собранная мозаика. Скрип — удивительно — исчез без следа, и прочные канаты удерживали два распаленных тела с пугающей стойкостью, почти не проваливаясь. Чуя позволял ему целовать свою шею, поднимая подбородок, и Дазай позволил себе раскрасить засосами всю (чересчур) нежную кожу, оправдывая себя нереальностью происходящего. Возбуждение же, напротив, было настолько реальным, насколько могло быть. Член, за время их короткой, но емкой беседы успевший расслабиться, мгновенно вспомнил былое. Чуя стонал и цеплялся за его плечи, пока Дазай губами исследовал его — давно еще обнаженную — грудную клетку. В конце концов, опыт был у них обоих, и, возможно, сейчас Дазай едва ли годился в ловеласы, зато юность была бурной. Впрочем, вспоминая ее, о сексе он думал в последнюю очередь. По крайней мере, в отличие от происходящего. Раздевать Чую было удивительно просто — Дазай дернул за тряпку, защищавшую его от ненужных домогательств, и взгляду немедленно открылось все, что так хорошо чувствовалось во время особенно приятных поцелуев. — Неплохо, — Дазай скользнул глазами вниз и оценивающе прищурился, не переставая елозить пальцами по чужому торсу. — Можно гордиться. Чуя не ответил. Зато, отзываясь на очередное особенно правильное прикосновение, пискнул довольно однозначно. Дазай определенно делал успехи. Он спустился ладонью по животу и ниже, к жестким лобковым волосам — вьющиеся, рыжие, они составляли отдельный элемент Чуиной привлекательности. Красивый человек красив во всем, так, кажется? Дазай осторожно обхватил чужой стояк ладонью, наслаждаясь немедленно последовавшей за этим реакцией — Чуя выгнулся в пояснице и толкнулся бедрами вверх, прикрывая глаза. Произведение искусства. Смазка на удивление быстро нашлась в траве под гамаком — Дазаю пришлось лишь опустить свободную руку вниз, не прерывая занятия. Чуя стонал тихо, но отчетливо, получивший наконец свою порцию удовольствия. — Судя по тому, что это — мой сон, ты должен быть уже растянут, верно? — Дазай пропустил момент, когда его голос умудрился стать бархатно вкрадчивым, но грустить по этому поводу не собирался — его волновало другое. Твердый член начинал причинять дискомфорт. — Прве-ерь. — внятно говорить у Чуи уже не получалось — сюрреалистическая гиперболизация, впрочем, поднимающая самооценку. Дазай улыбнулся. Смазка была приятной: быстро нагревалась и не липла к чему попало. Он аккуратно ввел один палец — Чуя чуть сморщился, но быстро расслабился, явно наслаждаясь его движениями. Растянутый. Дазай подумал о том, как происходил бы процесс, и едва не подавился воздухом. Если Чуя приснится ему снова — Дазай заставит его растягивать себя в его присутствии. На гамаке. Задницей к нему. Господи. Судя по тому, как резко Чуя вскрикнул, подавшись назад, Дазай задел простату. В целом, с уже растянутым партнером церемониться не было особенного смысла, к тому же вновь усилившимся скрипом гамак явно намекал на необходимость куда более активного действия. На два пальца Чуя отреагировал тихим «м-м», зато три понравились ему куда больше — приноровившись к темпу, он насаживался на них сам, оставляя Дазаю возможность наблюдать за непрерывно двигающимися бедрами — издевательство. Тихую пытку пришлось прекратить — он выдернул пальцы, с трудом игнорируя чужой громкий недовольный выдох, и обхватил пальцами член. Касание отозвалось в теле волной тихого удовольствия, совершенно точно несравнимая с ощущениями, представшими перед ним в перспективе. Чуя нетерпеливо поднял бедра, обнажая сводящее с ума зрелище: налитый кровью член и маленькая дырочка, блестящая по краям и не перестающая пульсировать. Дазай почувствовал, как мозги сваливаются в кашу. — Тебе… требуется отдельное приглашение? — весь розовый, блестящий от пота, Чуя выглядел охренительно нетерпеливым и куда более сексуальным. Отвечать Дазай не стал — времени на разговоры было в обрез. Двинувшись на пробу внутри, он едва не кончил тут же — несмотря на растяжку, Чуя был невероятно, преступно узким. Горячим, обволакивающим и узким. Настолько, что Дазай едва сдержал довольный стон, опасаясь за свою репутацию. Чуе же, судя по беспорядочным звукам явно определенного характера, до такого рода тонкостей было, очевидно, с высокой башни. Дазай, привыкая, толкнулся снова, снова встречая едва ли не крик. Чуя его откровенно переоценивал. — Господи, малыш, — говорить получалось плохо, зато оказывало чудесный эффект — со стонов Чуя переходил на крики, по громкости явно выигрывающие на пару тонов. Дазай двигался осторожно, привыкая к узости, едва сдерживая желание впиться пальцами в чужие бедра, сложить Чую пополам и ускориться так, чтобы тот не то что говорить — дышать мог с трудом, чтобы орал во весь голос. Чтобы долбанный гамак задохнулся в собственном скрипе. Но Чуя плыл и так: закрыл глаза, приоткрыл рот, явно исчезая из реальности совершенно, и дышал прерывисто, сбивчиво, откровенно наслаждаясь. Дазай наслаждался тоже — теплом, узостью чужого тела. Его стонами. Тем, как блестела головка, влажная от естественных выделений. Наслаждался Чуей таким, каким он выглядел сейчас: пошлым, раскрытым, и оттого еще более красивым. Прекрасным. Дазай, находя еще в себе силы думать, думал о том, что попросит дядю найти его. Где угодно — по всей стране — где-то он должен существовать. Ничего никогда не снится просто так. — Я тебя найду, — он поцеловал его туда, куда смог достать, одновременно подаваясь бедрами вперед. — Где угодно достану. — Ко-не-чно, — Чуя не говорил — выдыхал слогами. — Слишком… много берешь… на себя. Дазай, не отвечая, ускорился, превращая их секс в странную гонку, возможно, чтобы заткнуть Чую. Слишком бойкий язычок у человека, раскрытого перед ним, умоляющего не останавливаться. Это он не верит ему, или мозг Дазая не верит сам себе, заставляя Чую говорить с ним так? Дазай, очевидно, никогда не узнает, что из двух вариантов являлось правдой. Потому что Чуя не вел себя, как его сон. Он вел себя, как человек, нарочно туда забравшийся. Как человек, заставляющий его стонать от наслаждения, от того, как хорошо их тела касаются друг друга. Дазай почувствовал, что кончает, слишком поздно для того, чтобы остановить оргазм. Он едва успел выйти, сожалея о потерянных минутах, и позаботиться о чужом члене, накрывая Чую влажной от пота ладонью. Тот разочарованно выдохнул и запрокинул голову, позволяя довести себя до края почти в полной тишине, не считая тихих усталых стонов их обоих. Гамак стал грязным и липким — сперма испачкала грубые веревки, забираясь в волокна, и теперь оба они навечно останутся в этом месте. Хотя бы в голове у Дазая. Он помог Чуе вытереться его же набедренным платком, сам мало заботясь о липкой жидкости на коже. В голове до сих пор изредка вспыхивали краски не до конца еще отпустившего оргазма, во сне невозможно яркого, будто усиленного наркотиком. Но наркотика не было. Был устало откинувшийся на спину Чуя, позволяющий аккуратно убирать с себя остатки их внеурочной деятельности. — Я обещал, что найду тебя, и я найду, — Дазай заговорил первым, нарушая неловкое молчание. Пальцы его сквозь влажную уже ткань скользили по чужой коже. — Ты существуешь, я уверен. — Единственный шанс для тебя увидеться вновь — заставить меня самого искать встречи. — Чуя улыбнулся уголком губ, пальцами убирая со лба мокрую рыжую челку. — К тому же, в реальности я могу выглядеть немного по-другому. Незначительно, но все же… вдруг это способно тебя оттолкнуть? — Например? — Дазай с интересом взглянул на него, не прекращая становящуюся бессмысленной уборку. — У тебя угри? Или шесть пальцев вместо пяти? — Сам увидишь, если повезет. — улыбка на чужом лице расплылась. — И если вспомнишь, кто я. — Не думаю, что смогу забыть такое восхитительное рыжее чу… Договорить Дазай не успел — сон, сад и Чуя исчезли, испарились в один миг, будто провалились куда-то вниз, а его выдернул обратно в реальность громкий, давящий на уши звон — орал будильник. Пора было избавляться от фантазий. Восхитительное рыжее чучело.