Спокойной ночи

— Забудь этот номер. Дазай не обиделся; очаровательные приветствия — это у них семейное. У Дазая, правда, вся желчь уходила обычно в сарказм и студентов. А вот мама его била. Не больно, правда, и, скорее, от большой любви, но болело тогда ощутимо. Дазай задрал голову вверх и посмотрел на грязный, эстетически-литературный потолок, блещущий эпитетами — заболела шея. — Привет родственничкам, — он широко улыбнулся жирной оседлавшей люстру мухе. — Как дела у моего любимого крестного? Мори Огай издал в трубку звук неопределенного характера. Зная Мори Огая, можно было предположить, что это замаскированная порча. Дазай Мори Огая знал. Лучше, чем порой хотелось бы. — Лучше, чем у главного семейного разочарования, полагаю. — дядюшкин голос звучал в пределах разрешенной в половину восьмого утра раздраженности. — Что требуется племяннику, пославшему нахер семейное дело, в такую долбанную рань? Дазай довольно оскалился, предвкушая чудесную беседу. Болтать с дядей он искренне любил, хотя бы потому, что обожание к действию кому-нибудь на нервы взращивалось в нем с детства, и никого, более подходящего на роль раздражительного собеседника, у него в окружении не было. Подобным обожанием со стороны родственника он, разумеется, вряд ли мог похвастаться — дядюшка стал с ним на удивление холоден после того, как Дазай сбежал из чертовой Японии первым встречным рейсом. Даже, пожалуй, чуть раньше — примерно тогда, когда Дазай на спор сжег два миллиона долларов наличкой. Досталось ему тогда знатно. — Такое дело, — нежно проворковал Дазай в трубку, со странным вниманием наблюдая, как муха бесцельно бьется о толстое стекло на дверце шифоньера. — Скотине-племяннику до смерти нужно найти кое-кого. Кое-кого рыжего. — Ты совсем обнаглел? — судя по голосу, деланное утреннее раздражение перешло во вполне реальную злость — Дазая это не пугало. Выдрессированный чуткими руками матушки, он понимал только воздействие физическое, и то далеко не всегда. — Я похож на Википедию? — Слегка. — Дазай фыркнул и дал подлетевшей к лицу мухе щелбан. Ту, смешно кувыркнувшуюся в воздухе, отбросило назад. В трубке почему-то зашумело. — Но я шучу. Ты самый очаровательный человек на планете. Так поможешь? — Я, кажется, вполне ясно выразился? — Дазай почти увидел, как чужие брови синхронно подлетают вверх, к зачесанным назад волосам, воняющим дорогим лаком. — Мне дела нет до твоих детских происков, я знать не желаю, зачем тебе понадобился кто-то рыжий, и прошу не отвлекать меня идиотскими звонками в такую, мать его, рань. — Прости, родной братишка моей давно почившей матери, я забыл, что у нас разные часовые пояса. — Дазай пустил в голос слезу. — Просто ты знаешь, у меня нет никого, кроме тебя, и я… Трубка ответила ему ровными писклявыми гудками. Дазай улыбнулся и кивнул сам себе в зеркало — поплавок дернулся и пошел ко дну. Потому что, несмотря на всю жестокость и кровавую репутацию, Мори Огай обожал свою сестренку. И Дазая, разумеется, тоже; не люби — давно бы прикончил. И лежал бы его очаровательный хладный труп рядом с одинокой материнской могилой. Дазай улыбнулся своим мыслям — по матери он не скучал. А вот по очаровательной рыжей заднице вполне ощутимо. Чисто теоретически Дазай мог стать сумасшедшим. У него были для этого все данные: тяжелое детство, несколько десятков увиденных в юном возрасте трупов, мертвые родители и три попытки самоубийства из чисто исследовательского интереса — умирать он не собирался. Возможность становления сумасшедшим он тоже рассматривал — брал во внимание все перспективы и риски в процентном соотношении. Картина получалась не самая вдохновляющая: сумасшествие пророчило ему ранний Альцгеймер и грязную репутацию в обществе, при этом почти не обеспечивая финансово. Будучи сумасшедшим, он лишался также всех привилегий здоровых людей — честной победы в споре, к примеру. Так что сумасшествие пришлось отбросить. От дяди он сбежал скорее из чистого принципа, нежели от большой неохоты творить раздор и безобразия. Если говорить совсем честно, безобразия Дазаю в какой-то мере даже симпатизировали — ровно в той, в какой это требовалось убийце под широким крылом одного из основных криминальных авторитетов Японии. Не нравилось ему скорее блеклое будущее, спрятанное под этим же крылом. И полное отсутствие свободы. А свободу Дазай любил всем сердцем, смолоду прожигая жизнь в полном отсутствии морали. Совесть у него тогда была слабо выраженная и почти совсем не отягощала. Дазай поправил рубашку, бинты под рубашкой и криво завязанную бабочку. Потом взглянул в зеркало: из зеркала на него смотрело какое-то совсем убитое лицо откровенно не выспавшегося человека. Исправить ситуацию сейчас, за три минуты до выхода, причем уже учитывая небольшое опоздание, он не мог, так что дернул плечами, разок оттянул пальцем нижнее веко — не то чтобы это как-то помогало, просто выглядело жутко, — и вышел из квартиры. Студентов Дазай любил. Студенты были его отдушиной, кем-то вроде бесплатного психотерапевта. На студентов Дазай мог наорать, мог спеть им песню в обучающих целях, мог принести на пару балалайку, сыграть на балалайке, и ни одна живая душа не осудила бы такой полет фантазии. Идиллия. В аудитории было пусто на три четверти. Дазай прошелся по устало опущенным головам быстрым взглядом деятеля науки: не хватало тех, кого он и не ждал — все остальные присутствовали в расположении духа средней хреновости, простительной к началу первой пары. Большинство голов было опущено, причем так, будто бы его студенты несли на плечах всю мирскую бренность вместе с полными конспектами за курс. Дазай пригляделся бы внимательнее, но заниматься побочным изучением было откровенно лень. — Начнем мы сегодня, дорогие бездари-филологи, с азов. Так сказать, с самого начала, — он прошелся по кафедре — та, возрастом переигравшая папу Римского, жалобно всхлипнула. — С базы. — Базы на втором курсе не бывает, — ехидно и довольно нагло отозвалась накрахмаленная староста. — Мы уже освоились, получается, имеем под собой что-то вроде информационной подушки. — Под собой вы имеете никому не нужную специальность с низкооплачиваемой работой и вероятным отсутствием карьерного роста в перспективе, — Дазай вздохнул и зашагал по страдальчески стонущей кафедре в обратную сторону. — И то, не до конца. А если будете слушать преподавателя, не перебивая, возможно, в будущем сможете читать лекции самостоятельно, а не драить полы в каком-нибудь питейном заведении. Староста закатила крашеные глаза, но покорно замолчала и даже ручку взяла, пусть даже с некоторой долей скептицизма в движениях. Дазай отвернулся к доске, взял в руку мел и открыл было рот, чтобы подвести наконец затянувшуюся речь к теме литературоведения, но его вновь перебили: — Как говорил небезызвестный Шекспир: «Труд, который нам приятен, излечивает горе», так что не вижу ничего зазорного в мытье полов. И, тем более, в питейных заведениях. Все профессии важны, профессор. Дазай от такого хамства едва не поперхнулся слюной и развернулся почти мгновенно, цепким педагогическим взглядом выискивая провокатора среди усталых и откровенно забегавшихся голов: — Кто опять решил сорвать мне лекцию? Признавайтесь. Явка с повинной во многих странах является смягчающим обстоятельством преступного деяния. — Это новенький, — кто-то с дальнего ряда фыркнул. — Рыжий такой. На шпица лохматого похож. — За шпица после пары получишь по ребрам, — немедленно откликнулись слева. Голос показался Дазаю смутно знакомым. Борясь с навязчивым ощущением катастрофы, он медленно повернул голову к источнику звука. В голове стукнуло и зазвенело, будто колоколом ударили: — Как говорил небезызвестный Шекспир: «Ад пуст. Все бесы здесь», — отвлеченно, пускай и довольно удачно парировал он аудитории, искренне пытаясь стабилизировать мысли. — Какими судьбами вы к нам попали и почему нас друг другу не представили заранее? — Если бы профессор изволил явиться на пару не с опозданием, возможно, ситуация сложилась бы иначе, — студент пожал худыми плечами и дернул за рыжую прядь. — Но профессор не изволил. Профессор, не изволивший явиться без опоздания, не нашел в себе никаких сил возразить. Хотя бы потому, что откровенно издевающийся над ним ученик выглядел ровно так же, как его случившийся недавно ночной гость — даже волосы, длинные рыжие волосы, лежали так же, как во сне, переливаясь медным на пробивающихся через стекло аудитории лучах. — Представьтесь, пожалуйста, — Дазай выдернул из стакана ручку и склонился над столом, пряча порозовевшее лицо. — Чуя. Накахара Чуя, — рыжий студент улыбнулся и сверкнул голубыми глазами. — Зачисление согласовано с ректоратом, так что я, считайте, официально новый студент. Дазай чирканул ручкой по листку и выпрямился, параллельно старательно избегая чужого лица: — Кто-нибудь из присутствующих знаком с таким термином, как констелляция? Отвлекая скорее себя, чем студентов, Дазай попытался абстрагироваться от внезапной встречи посредством пусть и кривого, но все же начала лекции. Он не любил, когда события заставляли его врасплох, а Чуя, восседающий на скамье в тесной компании его студентов, определенно являл собой врасплох в первозданном его виде, не тронутом еще рукой человека. Встретило его, неудивительно, устало-раздраженное молчание. Дазай поправил воротник рубашки, почти силой заставляя себя оторваться от рыжей макушки, и, откашлявшись, продолжил: — В широком смысле констелляцией можно назвать сложное взаимодействие неких факторов, приведших в итоге к определенному исходу. Грубо говоря, констелляция — это стечение обстоятельств, только более усложненное. «Очень усложненное, — пронеслось в голове. — Настолько усложненное, что и сам я теперь без понятия, как поступить». — Понятие имеет исходно астрологический характер, — привыкший к устремленным на себя взглядам, сейчас, чувствуя на себе чужие ледяные глаза, Дазаю становилось все неуютнее. — И совсем сначала обозначало взаимное расположение небесных тел. Углубляясь дальше, в психиатрию, констелляцию можно найти и там. Согласно Юнгу, констелляция являет собой любые психические образования, обычно связанные с комплексом и сопровождающиеся паттерном или набором эмоциональных реакций. Законспектируйте.

***

Лекцию он все же провел, причем довольно неплохо. В какой-то момент мозг, понявший, что хозяин близок к панике, отошел от темы самостоятельно, напоминая Дазаю, кто он есть по профессии и существу. Порой, конечно, желание отпустить всех к чертовой матери и поговорить — хотя бы поговорить — с Чуей брало откровенный верх, но у Дазая связи и тяжелое детство, так что желание регулярно отправлялось к черту. Параллельно с собственным монологом, плавно перешедшим все же к основной теме его курса — долбанному литературоведению, — Дазай думал. Думал о профессиональной этике, о том, что, несмотря даже на свою материальность, сон как был, так и будет только сном. О том, что Чуя наверняка понятия не имеет, что конкретно с ним буквально пять часов назад делал очаровательный молодой профессор в мятой рубашке. О том, что все его мечты (хотя и изначально идиотские) пусть и исполнились, но далеко не так, как требовалось. И о том, что он, скорее всего, полностью свихнется, если не поговорит со студентом прямо сейчас. — Свободны, — он хлопнул ладонью по столу, будто подводя под всеми своими размышлениями на грани истерических жирную линию-финал. — Чуя, задержитесь. Я хочу уточнить причину смены учебного заведения в середине года. Чуя согласно кивнул и, со скрипом отодвинув стул, поднялся на ноги. Дазай улыбнулся. — Переезд, — подождав, пока аудитория окончательно опустеет, Чуя, явно совершенно не стесняясь, приблизился к преподавательскому столу. — И прочие прелести жизни. — Хорошо, — сейчас, когда между ними находился широкий преподавательский стол, разница в росте, пускай и была достаточно ощутимой, никак не напрягала. Дазай представил, каково будет стоять к нему почти вплотную, и едва не улыбнулся. — Смотрите, нам нужно будет ознакомиться с курсом вашего прошлого ВУЗа, вычислить пробелы в конспектах и в целом в темах, а вам — напрячься и выучить все пропущенное, а позже сдать преподавателям. Лично меня интересует курс литературоведения. — Ты же помнишь, — Чуя, проигнорировав все замечания касательно конспектов, улыбнулся одной стороной рта. — Я по глазам вижу. Помнишь? Дазай поперхнулся словами о свободных часах после лекций и уставился на Чую в упор. Тот бессовестно смотрел на него, подняв к кромке волос рыжие светлые брови: — Мне казалось, все будет несколько сложнее. Тебе идет… одежда, полагаю. — Не люблю путаницы, — Чуя не спеша обошел стол по кругу и остановился у его лица — разница в росте стала кричаще очевидной. — К тому же, ты понятия не имеешь, с кем связался и во что влип, так что не то чтобы я все прояснил. — И с кем я связался? — от Чуи пахло так же, как во сне, и Дазай едва сдерживал себя от излишних телодвижений. — И во что влип? — Ты же наверняка читал всякие сказки, да? — Чуя, аккуратно раздвинув учебные материалы в стороны, присел на край стола. — И там существуют всякие… странные штуки. — Ну? — Дазаю так хотелось потрогать его бедро, что рука почти зудела. — Баранки гну, — Чуя фыркнул, и стол скрипнул. — Вот я — одна из странных штук. Твоя типа смертельная опасность и всякое такое. — Не удивлен, — сказал Дазай. Не верить человеку, с которым они несколько часов назад занимались любовью во сне, обоюдно сохранив воспоминания, не получалось. — Ты пришел, чтобы съесть мою плоть? — Только если в переносном смысле, — Чуя ухмыльнулся и с явным намеком раздвинул ноги, с интересом следя за реакцией Дазая. — Короче, не совсем. Ты мне понравился. Весь такой умный. И забинтованный. — У меня тяжелое прошлое, — Дазай сглотнул, не сводя с его бедер голодного взгляда. Контролировать себя отчего-то было практически невозможно. — Но я бы хотел услышать продолжение. — Я к тебе загляну вечерком, — Чуя сдвинул ноги и, к глубокому разочарованию Дазая, спрыгнул со столешницы. — На чай, на разговор. На секс, возможно. Если возникнет желание. — Возникнет, — сказал Дазай почти обреченно. — Только меня уволят к чертовой матери. — А мы никому не скажем. Удивительно, но рыжие, оказывается, подмигивают куда ловчее всех остальных.