Большое

Они так часто пререкались по поводу образа жизни Огаты, что это противостояние переросло во что-то большее. Огата после увольнения развлекался, будто восполнял всё, что не успел застать в свои шестнадцать, вот только делал это по-взрослому. Василий забирал его из клубов и ходил вместе с ним. Они неминуемо сближались. Пару раз Василий забирал его из ментовки всего побитого и не желающего рассказывать, о последних двух днях. После особо долгого задержания он дождался, пока Огата протрезвеет и они поговорили. С тех пор Огата не лез в политику и избегал защитников правопорядка. Пару раз Василий привозил пьяного Огату к себе и выпинывал в подъезд, стоило тому продрать глаза. Потом они отмечали вместе какой-то праздник и так и уснули на одном диване. В этот раз выгонять его Василий не стал, но только потому, что проснулся позже. Как гость Огата оказался очень… заботливым. Никогда не будил, искал себе развлечения сам, даже умудрялся находить еды на всех, кто был в квартире. В случае ночевок с Василием это было просто — Асирпа периодически оставляла ему кучу всего съестного. Спустя год, ночёвки такие стали настолько обычным делом, что постепенно Василий обнаружил Огату своим постоянным сожителем. Они пререкались, ссорились, потом мирились, смотрели кино или шатались по городу. Казалось, что в богемной жизни Василия ничего не изменилось, однако теперь он всюду таскал с собой Огату. — Нельзя так делать! — Почему?! — Огата смотрел на фыркающего Василия, наклонив голову, как собака. — Потому что я не педик. — Так я тоже. С чего ты решил… — Просто не делай так больше! Никогда! Дебил! — В смысле, ты ж художник… — Художник — и гей — это разные вещи! Не подходи ко мне! — Василий продолжал от него отбрыкиваться так рьяно, что чуть не уронил подставку с красками — Долбоёб противный! Огата ржал. Его вообще безумно веселили реакции Василия на любые проявления чувств, хоть романтических, хоть дружеских. И за руку его не держи, и руку на плечо не клади, и по спине не стучи, и пока за холстом стоит не целуй. К поцелуям отношение особенно жёсткое и смешное. А ведь Василий сам позвал его. И в этот раз, и в прошлый, и в последующие: он сам пригласил, сам позвал домой, сам предложил остаться, чего уж теперь шугаться. — Откуда такое? — Василий вертел в руках флакон одеколона. — Старший лейтенант подкинул. Древесные ноты. Ему не идёт, а мне приятно. — Огата принял из его рук флакон и пшикнул Василию под затылок. Тот дёрнулся и смешно сморщил нос. — То есть, тебе приятно пахнуть поленом? — Сам ты полено! — А мне то зачем? — Василий потёр надушенную теперь шею. — Буду тебя нюхать и радоваться. Пахнешь теперь как туя. — Туя? — Туя. — Да какого хуя! — Василий толкнул Огату в плечо. — Ты на холст попал! Разводы остались! — Я художник, я так вижу. — Огата посмотрел на Василия и на изъеденный капельками одеколона край холста… — Оставь, и так красиво. — За такое красиво мне вообще-то платят денег и мы их с тобой едим! — Давай ещё напшикаем, скажем, что это эксклюзив. Прикинь сразу сколько денег можно будет срубить? — Огата сделал вид, будто примеривается. На этой ноте Василий просто вытолкал его в коридор. Такие были их будни — смешные и раздражающие. Это утро ничем не отличалось от двух предыдущих, Василий подобрал Огату в центре, проветрил пару часиков, гуляя по городу, а утро встретили в неудобной позе на собранном диване. Почти весь день они провели дома, лишь под вечер выкатившись в магазин. — Иди, я сейчас поднимусь. — Василий кинул Огате ключ от квартиры. — Ну? — Огата кивнул. — Сейчас приду, иди. — Василий скрылся за поворотом. Вернулся он с цветами. Каждый год в конце апреля он приносил цветы в дом. Их он бережно выставлял к бюсту Ильи, который сам же и сделал, когда учился в художке. Огата вопросов не задавал, хотя сам ритуал этот застал впервые. Они никогда об этом не говорили, тема Ильи была под запретом, оберегалась тяжкими вздохами и спрятанными глазами. Бюст Ильи стоял на шкафу, обёрнутый полосатым шарфом, в вазе рядом периодически появлялись цветы, обычно по праздникам или, как сейчас, просто потому что так пожелала его, Василия, душа. Обычно после таких ритуалов Василий долго сидел один, а после садился за рисование, этот раз не стал исключением. Огата понимающе не мозолил глаза, окопавшись где-то на кухне с книгой и сигаретой. — Хороший он — думал Василий, чиркая клячкой по бумаге. Это был уже третий полноценный портрет Огаты не считая скетча с его нереальными руками. А потом Василий смотрит на серые обломки обожжённой глины, а в его ушах всё ещё звучит хлопок, с которым фигура упала на пол. Огата продолжает что-то громко говорить, но это теперь кажется таким неважным. Какая разница, из-за чего они спорят, если предмет спора стоит настолько дорого. В прошлой жизни он лепил эту фигуру с натуры. Илья позировал для него несколько вечеров подряд, просто потому что Василию надо было на чём-то учиться. После смерти Ильи наступила другая жизнь, в которой он хранил этот бюст, хранил, но так и не смог сберечь от наступающего ничего. Василий сморгнул воспоминания и пошёл за мешком, так и не обернувшись на Огату. Как же сильно того прорвало, что не затыкается даже после того, что натворил. Он ведь понимает. Василий думает, что понимает. Хочет, чтоб понимал. Пока он собирает кусочки раздробленной глины в полиэтиленовый пакет, пока затягивает на нём узел, пока решает, отправить в мусор или припрятать подальше, чтобы никогда не склеить осколки, Огата собирает вещи и выходит прочь. Василию сейчас совершенно не до него. Когда стук разбиваемого бюста в ушах стихает, на его место приходят гудки клаксонов. Василий сидит на балконе с пакетом обломков, прямо так, на полу и впервые за несколько месяцев курит. Он скуривает несколько сигарет до фильтра, и когда последняя обжигает ему пальцы, его траур заканчивается. Он оставляет пакет в шкафу на балконе. Здесь памяти об Илье будет безопасно. Сюда даже он сам не подумает лезть, даже если будет совсем плохо. Пока Василий ставит чайник, его догоняет мысль о рассвете. Уже наступило утро. Вот теперь точно всё. Огата пришёл извиняться через пару дней. Трезвый. И где его только черти носили. Василий не стал его слушать, молча пустил в дом и жизнь их продолжалась. Ещё через два дня Василий нашёл в себе силы заговорить с ним, а почуявшая неладное Асирпа напросилась к нему на кухню. — Смотри, какая машина! — Огата вертел в руках телефон Асирпы. Они сидели у Василия на кухне после очередного выступления девочки. — Подарили? — Не-а, насосала! — Асирпа раскатывала тесто под пельмени. — Заметь, не я это сказал. Она сама призналась. А сколько тут камера? — Огата включил съёмку и понаводил объектив то на девочку, то на Василия. — Не знаю, вроде двадцать четыре. Он старенький, у новых сейчас больше. — Слыш, а какого цвета у тебя глаза? — Камера приблизилась к голове Василия максимально близко. — Повернись, а? — Иди на хрен. Серые. — Машина считает, что голубые. — Огата таки сунул камеру в лицу Василия. — Сам ты голубой. — Скажи, голубые? — Огата показал снимок Асирпе. Та только хмыкнула. «Лучше бы помогли готовить, вам же потом этим питаться всю неделю» — читалось в её глазах. — Ладно, голубой! — Огата отстал от телефона и встал — Тебе помочь, может чем? — Это уже Асирпе. Всегда-то он найдёт как подлизаться, именно подлизаться, как сейчас. Вот он дурачится с Василием, а вот подрывается поднять противень с мясом, потому что «тяжёлое тягать девочкам вредно» и «да я же вижу, что помочь надо». Сама же Асирпа никогда не просила помощи, ни его, ни уж тем более Василия. А потом пришёл Сугимото с пивом и пельмени лепили уже все под угрозой расправы и про «вредный для девочек алкоголь» даже не думалось. Смешная она. Она и Сугимото её смешной. Василий был у них всего один раз, так вот в их доме вся работа по дому лежала на Сугимото, по крайней мере ему так показалось.Пиво закончилось быстро и настало время творческих поисков. Огата проявил кулинарное мастерство и намешал коктелей. На троих. Асирпа собралась выносить мусор, да так и задрыхла в коридоре в полунадетой куртке. Томный вечер превращался в ночь. Стоило Сугимото вместе с Асирпой шагнуть за порог, как в жизнь этих двоих из холодильника постучался вискарь. Они говорили про искусство. Василий с ужасом осознал, что буквально все познания Огаты об изобразительном искусстве взялись от него самого. Потом говорили. Долго. Ближе к концу бутылки Василий рассказал ему об Илье и о том, как пусто и отвратительно ему теперь, как криво и некрасиво всё это рисовать каждый раз, даже когда рисунок на заказ и совсем, совсем не про это. Огата честно намерен был молчать и не двигаться, пока Василий перед ним исповедуется. Он был виноват. До сих пор. Вот только внутри всё дрожало и тянулось во все стороны от слов Василия. Илья был хорошим человеком.Так он и сказал ему перед тем, как крепко его обнять.Последнюю пили не чокаясь. — Дурак… Стой! — Василий хохоча завалился на диван. — Да стой, епт…что ты делаешь?! Огата навалился на него всем весом и теперь пыхтел ему в шею. Он совершенно точно будет жалеть о случившемся. Вернее он будет жалеть о том, что об этом жалеет Василий. Тихое и сакральное внезапно перевернулось в не менее сакральное, но громкое до ужаса. — Просто. Помолчи. Ладно? — Василий сглотнул. Последнее «ладно» было вовсе не про помолчи. Он бы так и остался на перепутье, но Огата принял решение за него сам и стал тереться между его разведённых ног. — Ты пробовал так? — Нет… блять… да не педик я. Понял? — Не педик, но… — Огата требовательно прихватил его пятернёй прямо за лицо. — Не педик, но хочу. На свежий хмель в голове это ложилось хорошо. Они тёрлись друг об друга пока у обоих не встало. Когда исход ночи стал понятен, Василий пропыхтел, что его отпускает и достал из-за собственного дивана… о, ужас… початую бутылку коньяка. — Какая же ты сука! — Огата осторожно принял его предложение. Да, давненько он так не развлекался. Чтобы ещё и на пьяную голову. Они сделали по глоточку, а откашлявшись и продышавшись без закуски занялись подготовкой к романтике. Забавно обросший за день Огата пошёл бриться, целоваться небритым ему вдруг стало до ужаса некомфортно, хотя самому Василию было плевать. Сам он разделся и остался ждать Огату на диване. Огата вылетел из ванной с мокрыми ляжками. Шлëпая по мокрому резиновыми тапками он ещё пару раз пробежался в поисках обезболивающего по кухне и назад и вернулся к Василию в спальню. Тот откисал на всë ещё собранном диване, разве что все художественные принадлежности перекочевали подальше к окну. — Ну ты… — Огата не успел придумать, что именно он, когда Василий задорно шлëпнул его по бедру. Да, они оба совершенно отчëтливо понимали, что должно сейчас произойти. И это ничего для них обоих не значило. Огата ещё раз сбегал на кухню за пивом и успокоился окончательно. Несмотря на его старания, в этот вечер у них ничего не вышло, оба были слишком расслаблены и пьяны, поэтому ограничились объятиями, и прикосновениями. Огате окончательно дало в голову и некогда молчаливый и саркастичный он сорвался на сентиментальную болтовню. — Ты такой охуенный, ты знаешь, ты просто… невероятный ты… — Огата жарко бормотал в ухо Василию, пока они пьяно обжимались на диване. Тот пока ещё пытался вяло брыкаться, но Огата был неумолим. — Да послушай… я никому такого не говорил… Просто послушай. Ты пиздатый, Вась. Всё, что ты делаешь и здесь, и со мной, и вообще что ты делаешь, у меня голова от тебя кружится, я падаю к твоим ногам, Вась, пожалуйста, пожалуйста… почему ты такой охуенный. Вася… ты такой добрый, знаешь, вот у людей внутри душа. Вот у тебя она просто невероятная… я так её люблю. И так тебя люблю. Ты не понимаешь даже… Ты тоже так умеешь любить, только ты и умеешь… Василий слушал его. Прерывистый мёд его речей грел душу и то, что было за ней, он не просто хвалил, он словечко за словечком топил его в своём обожании. Так нельзя, так неправильно, так приятно. Василий знал каждое слово, понимал каждую суть и вывернутую наизнанку истину считывал без промаха. Давным-давно, в прошлой жизни он сам молол такую же вдохновенную чушь на ухо Илье, пока тот его — дурака успокаивал. В этот раз всё было также, но по-другому. Василий повернулся на бок, чтобы видеть его, Огаты, одухотворённое лицо. Свет из коридора бил ему в лицо, и казалось, что от этого Огата сделался только краше. Его такого хотелось нарисовать, но было жаль вставать сейчас. В ушах глохло, пьяный разум выдал, что уши связаны с вестибулярным аппаратом и для улучшения звука захотелось закинуть руку Огате на плечо. Тело пошло не туда и он просто закинул руку ему поперёк тела. Огата не оставил этот жест без внимания, вцепился ему в руку, как в спасательный круг. Хотя, почему как, Огата взаправду тонул. Лежалось хорошо, мягко, почти безоблачно. Огата продолжал бубнить рядом наглаживая его руку. Значит такая у Василия теперь жизнь: пьяная, неразборчивая, с бесконечно странным и преданным Огатой. А раз Огата так сильно… То значит по силе и Василий не будет ему уступать. Если без Огаты была глубинная, холодная, бесконечная и безответная пустота, то теперь он заполнил её собой. Будто в ответ на ощущение холода невероятные руки Огаты встрепенулись и легли ему на спину. Вот теперь правильно. А потом наступило утро. Огата что-то ещё говорил, гладил и обнимал его за руку. Василий соглашался с ним, хмыкал в подушку, а когда умолк и попытался открыть глаза, за окнами было уже до нестерпимого ярко. Огаты рядом не было, покрывало, на котором они вчера лежали съёрзалось и сползло на пол. Василию было пофиг. Хотелось высморкаться, но от каждого движения сердце билось в горле. Ближе к вечеру, когда он всё-таки выполз в кухню, оказалось, что Огаты дома нет, но тот сбежал не вхолостую, а наварив Василию целую кастрюлю пельменей (израсходовав недельный запас от Асирпы за раз). Остывшие и слипшиеся на похмельный завтрак они подходили прекрасно. Василий закурил не открывая форточки и призадумался. Что же они этой ночью натворили. Огата вернулся и развеял его сомнения через пару часов. За время пока Василий приходил в себя, тот успел прибраться в доме, хоть и его собственное состояние оставляло желать лучшего. — Я не понял. Мы с тобой того? — Это ты того. — Огата постучал по лбу. — Мы просто уснули, не парься. Ты же не педик, забыл? — А ты? — В реальность происходящего не верилось. Действительно за такой долгий срок их проживания в одной квартире он только сейчас дошёл до этого вопроса. — С какой целью интересуешься? — Блять! Ты нахера жопу вчера мыл? — Огата хихикнул. — Всё то ты заметишь. Я ж к тебе ложился, не пачкать же кровать… — Уебу сейчас. Ты педик? — И да. И нет. По желанию. Не только моему, но и того, с кем. Так легче? Нам не обязательно с тобой спать. — Огата улыбался. Василий кивнул. Они совершенно точно вернутся к этому сложному разговору. Потом, когда это будет значить больше для них обоих, ну а пока… — У Асирпы выступление через две недели. Пойдёшь? — Огата моргнул на быструю смену темы и втянулся. Уж что-что, а торопить Василия он был не намерен.

***

Жизнь их была бы совершенно пасторальной, если бы не постоянные пререкания по поводу их совместного будущего. Если Василий был настроен на стабильность иокончательность, то в Огате бурлила жажда поиска перемен и приключений. На весь коридор был слышен мелодичный перебор клавиш пианино. Огата узнал бы эту мелодию по первым нотам, но они с Василием пришли, уже на середине песни. Старший лейтенант Цуруми оккупировал музыкальный инструмент в коридоре. Старший лейтенант всегда появлялся в жизни Огаты, чтобы вытащить его из проблем, каково же было удивление последнего, когда рядом с музицирующим руководством он увидел целую стайку молодых кадетов. Стало быть, сегодня Цуруми вышел в свет не по его уставшую душу. Огата хотел бы показаться Цуруми, пройти мимо, поздороваться, может быть даже перекинуться парой слов. Последние месяцы он усиленно социализировался через Василия и был безудержно горд собой, он выполнил поручение лейтенанта, он справился, он смог. Однако когда они с Василием шли к выходу через коридор, старший лейтенант не обратил на них никакого внимания. Что ж, не вечно же ему быть на роли няньки, в конце концов с Огатой его ничего больше не связывало. По крайней мере Огата так думал до вечера, пока лейтенант не позвонил ему лично.