Dance with the Devil

      Капли дождя глухо бьются о глубокий капюшон, с размаху влетая в лицо и почти лишая зрения. Одежда уже давно мокрая насквозь, оттягивает и неприятно липнет к разгоряченному телу. Полы длинного плаща поднимаются за спиной подобно крыльям, раз за разом цепляясь за ветви, натягивая и почти душа. Хрипы срываются с искусанных алых губ, сливаясь с тяжелым дыханием жеребца. Его мышцы перекатываются под женскими ногами, из ноздрей едва ли не валит пар, поставленные уши ловят каждый шорох. Поводья врезаются до крови, девичьи пальцы пытаются ослабить хватку, дав коню возможность дышать полно, но всё зря. Погоня длится не один час. Они петляют между мощными стволами деревьев, ныряя за каменные валуны, стараясь сбить со следа. Гул копыт сливается с грозой, но обученные псины позади не отступают. Они будто идут на запах, игнорируя витиеватые тропы, приминаемые тяжестью галопа.       Раскат грома. Свист выпущенных стрел. Шипение, сорвавшееся с губ, и гнедой под наездницей тревожно дёргает ушами. Девичье тело жмётся к мощному крупу плотнее, она ведёт рукой по шее успокаивающе, что-то шепчет, а в ноздри коня бьёт железный запах крови.       Резкий поворот. Хлёсткие удары веток. Гроза усиливается, раскаты грома оглушают. Где-то сбоку, среди деревьев, мелькают ещё две тени. Зигзагами, путая следы, ступая там, где земля вязкая, разбитая мхом и каплями.       Лошади выдохлись. Хрипы громче, дыхание почти пенится и не спасают уже лёгкие колдовские волны, исходящие от наездниц, что пытаются облегчить страдания животных.       До границы осталось немного. Гончие сзади не посмеют пересечь её, а там легче будет схорониться в чаще до рассвета. И будто мантру все шепчут одно и тоже, умоляя добраться.       Где-то сбоку слышится сдавленный стон. Еле слышно, но болезненно. И следом стрелы. Они рассекают листву, пролетая совсем рядом, цепляя плащ и вспарывая кожу на плечах и бёдрах. Места попадания жжёт, по телу безостановочно проходит дрожь, вынуждая сжимать в пальцах шеи гнедых сильнее, кусая едва ли не до мяса губы, чтобы заглушить боль. Животные между бёдер волнуются, почти что срываясь на дыбы, но внезапно лес редеет, оголяя пену реки, разделяющую чащу на две границы.       Последний рывок.       Молитвы в шёпоте.       Попытки не смотреть по сторонам, чтобы не видеть их плачевного состояния и надеясь, что все целы.       И…       Их встречает плотный град стрел. Они врезаются в бёдра, руки, плечи, срывая сдавленные крики. Кони по инерции пытаются развернуться от опасности, но слишком поздно.       С той границы леса к ним навстречу выходят три всадника. Даже сквозь грозу видны их фигуры, уверенная посадка в седле и поднятые луки с натянутой тетивой.       Сзади слышится лай гончих, топот лошадей и три фигуры, оказавшиеся в ловушке, припадают к шеям своих коней в попытке спрятаться от перекрёстного огня стрел. От их свиста немеет тело, крик застревает в горле, и они не успевают удержаться в седле, когда все три гнедых встают на дыбы.       Глухие удары тел, то ли полукрик, то ли полустон боли, разрезающей всё тело и… Тишина. Интуитивно пытаются отползти по мокрой земле подальше, но всадники совсем близко, и ничего не остаётся, как собрать остатки смелости и сил, чтобы поднять голову и встретить свою смерть в лице тех, кто возвышается над ними.       — Мы уж думали, что все поиски наши так и останутся безрезультатными, но вы сами к нам пришли, — хриплый голос обволакивает, пуская лживую крупицу надежды. Мужчина не спешит снять капюшон, показав себя, и лишь в разрыве молнии в небе мелькает улыбка, от которой сводит внутренности. Девушка стискивает челюсти до хруста, вздрагивая, как от удара плетью, когда сбоку снова слышит протяжный стон. Дёргается в попытке встать, но замирает, пригвозжденная остриём смотрящей ей в глаза стрелы.       — Твои подружки в надежных руках, — снова этот невероятный баритон. — Будь умницей, и ничего не случится, — он ведёт луком, а у неё перед глазами всё плывёт и с трудом понимает, что всадник хочет от неё. Медленно кивает и поднимает руки, ладонями вверх, не видя, но чувствуя, как собеседник подобрался в седле. Усмешка непроизвольно трогает женские губы, быстро угаснув в огромном капюшоне.       Вот только встать она не может. Повреждённое стрелой и падением колено подводит, ноги и ладони разъезжаются по вязкой и мокрой земле, и не успевает даже звука проронить, когда её, будто котёнка, хватают за шкирку, поднимая.       — Вот и всё, делов-то, — в голосе улыбка, у неё скрипят зубы. По мелькнувшей нашивке на его плаще догадка, что это Восточные, доводит до тягостного вздоха.       Лучше бы остались на Западе…       Она пытается поднять глаза, но накинутая повязка лишает зрения. Женские губы сжимаются в тонкую линию, когда запястья обжигает грубая веревка.       Трусы… Именуемые себя охотниками…       Улыбка снова гаснет в наклоне головы.

***

      Приглушённый свет разливается по помещению в бликах, танцуя в причудливом танце с тенями. Треск огня в камине и запах трав, от которого сводит лёгкие — не надышаться. Всплеск воды где-то сбоку и чей-то шёпот.       — Они спят? — этот голос незнаком. Он мягок, едва ли не нежен.       — В отключке. Посмотри на них, они, как решето от стрел, — этот тембр еле слышен, на несколько тонов ниже, размеренный.       — Какого чёрта мы вынуждены с ними возиться? — а вот и знакомый бархат. Раздражён, нетерпелив, но чертовски обаятелен. Его хочется слушать, слышать и пустить в память крови, чтобы звучал там как можно чаще. И непонятно, откуда эти мысли, если от их рук им суждено умереть.       Глаза открывать не хочется. И тело ватное, не слушается. Дышать только легко, будто грудь не стягивает привычная кожа корсета.       — Подлатаем, да Церкви отдадим, — снова баритон ленивый. Девушка вслушивается в тональность, гася смешок от осознания того, что будет в итоге. Они ведь и сами могут себя вылечить, но понаблюдать за тем, как охотники будут вынуждены приводить их в порядок перед казнью… Пожалуй, самое лучшее завершение этой жизни.       — Блондиночка очнулась, — кажется, она хмыкнула в голос, раз бархат прозвучал настолько рядом. — Открой глаза, красавица, — захотелось демонстративно отвернуться, но ресницы дрогнули, повинуясь приказу.       — Ей пить хочется, наверное, — снова тот мягкий голос, почти тревога слышится, и так хочется его расцеловать.       — Пак, ты слишком суетишься, — ленивый баритон, а её злит, что она не знает их, потому что слух напрягать не хочется.       Всё болит.       — Дай кувшин, — мышцы срабатывают в мгновение. Женские пальцы цепляются за мужскую кисть, глаза смотрят с прищуром, окатывая мужчину таким пронзительным взглядом, что тот на мгновение теряется, застыв.       — Не ожидал? — насмешку в голосе скрыть не удаётся, да и не нужно это. Блондинка знает, что он видит перед собой.       — Разные глаза, — брюнет смотрит настороженно, так и не убрав руки, а девушка слышит мерный стук пульса его. Даже не вздрогнул. — И моё отражение…       — Перевёрнутое, — улыбка касается женских губ, растекаясь мёдом по ним и теряясь в нежных ямочках на щеках.       Каждый раз одно и тоже.       Как дети малые, ей-Богу.       — Перевёрнутое, — вторит ей, а у самого жар в груди растекается и губы сушит. Хочет отвести взгляд, но не может, словно привороженный.       — Тэхён, не смотри ей в глаза, — видимо, бархат тот посмышленее будет. Даже руку на плечо другу опустил, перетягивая внимание на себя. Девушка же сама отводит взгляд, медленно разжимая пальцы, а на мужском запястье словно ожоги пузырятся под кожей, вспенивая кровь.       Тэхён, значит…

***

      — Это правда? — блондинка обводит взглядом трёх мужчин, находя этот мягкий голос. Его обладатель подтянут, хорошо сложен и может вызвать лёгкий страх перед ощущением мужской силы, да вот только взгляд у него тёплый и губы мягкие. К ним не нужно прикасаться, чтобы понять это. Девушка осматривает его лениво и даже, быть может, потянулась бы в кровати от неожиданной нежности к нему, если бы не зудящая боль, волнами проходящая по телу. Она проникает в каждую клеточку, натягивает нервы и не даёт забыть, почему они все здесь оказались. Блондинка улыбается наивному вопросу, заталкивая просыпающийся ужас подальше, сталкиваясь с тёмным шоколадом глаз напротив. Пак прищуривается, склоняет голову на бок и усмехается одной стороной рта.       — И правда отражение перевёрнутое, — смешок в голосе даже обижает. Хочется по-детски надуть губы и потребовать другой реакции. Той, к которой она привыкла. Даже кончик языка прикусывает, чтобы не цокнуть разочарованно.       — А где…       — В других комнатах, — взгляд мечется по комнате, пока не наталкивается на третьего мужчину, прервавшего вопрос и того, что напомнил друзьям про запреты в общении с «ними». Тот стоит поодаль, устало ведёт шеей и смотрит сквозь чёлку с таким же прищуром, как и она.       — Неужели ты думала, что мы оставим вас вместе? — ухмылка. Её раздражение тут же сменяется тревогой за подруг.       — Надеялась, — огрызается по привычке, пытаясь принять сидячее положение, но тут же подбирается вся, стоит ощутить сильные руки на своих плечах. Тэхён хмурится, возвращает обратно на подушки и качает головой.       — Мне совершенно не хочется удерживать тебя в кровати, — смешок Пака за его спиной заглушается наигранным кашлем, — но будь добра делать то, что тебе говорят. Твои сёстры ещё не пришли в себя, не уверен, что ты хочешь быть заколотой раньше времени, — в груди тоскливо сжимается сердце, и пальцы сжимают отчаянно одеяло.       Не хочется.       Совсем не хочется умирать.       — Какая разница, когда… — еле слышно, опуская глаза и стараясь дышать ровно. А в комнате пауза, слышен треск потухающего камина, и тени вытягиваются, сливаясь где-то у потолка в одну остроконечную точку. Так хочется, чтобы они возразили в ответ, но слышится лишь смешок и гулкие шаги тяжёлой мужской поступи по каменному полу, удаляющихся.       Нет.       Не хочется.       Ни вот так, ни как-то по-другому.       Дождавшись, когда за широкими фигурами закроется дверь, Чанёль поднимает руку и рисует в воздухе линии. Чертит, не отводя взгляда, ждёт и… Даже теплоты магии в ладони не ощущается.       — Ну конечно… — откидывается на подушку, прикрывая глаза. Глупо было надеется, что они оставят её свободной в комнате, вот так просто, не наложив блок на малейшее колдовство. Лишь на кончиках пальцев покалывания и лёгкое свечение, но этого не достаточно, чтобы разбудить сестёр.       А за окном дребезжит рассвет…       И впервые его не ждёт ни она, ни две другие, что спят, свернувшись под одеялами.

***

      — Тебе самому нравится меня кормить? — девушка испепеляет брюнета взглядом, дует губы и, если бы могла, топнула бы ногой.       — Нет, — Чон закатывает глаза, поднося к женским губам ложку.       — Тогда в чём смысл, если колдовать я всё равно не могу? — отводит голову назад, мотая отрицательно. — Или это просто фетиш? Давно девушки не было? — играет бровями, подаётся вперёд и обхватывает губами ложку, вбирая суп.       Вкусно.       — Так ты хоть не разольёшь от злости содержимое тарелки, — тихо смеётся в ответ, ставя посуду на тумбочку прикроватную. — Как тебя зовут?       — Ну, всё верно. Сначала в кровать, потом еда, а потом можно и познакомиться, — брюнетка фыркает, стреляет насмешливым взглядом и тянет одеяло к груди.       — Мне жаль тебя, если ты привыкла к такому сценарию, — Чонгук зеркалит её игру бровями и поднимается на ноги, отряхивая одежду. — Идём. Вам нужно на воздух.       — Сэтбёль, — девушка вскакивает с кровати и тут же оседает, подхватываемая мужскими руками.       — Скорость сбавь, — Чон сжимает женскую талию одной рукой, прижимая к груди и слушая, как бешено бьётся её сердце. Сэт застывает пугливо в его руках, уткнувшись носом куда-то между складками его одежды, сжав в пальцах плотную ткань его кожаного жилета.       — Всё. Я могу идти, — голос звучит глухо. Не поднимает головы и делает шаг назад, тут же привлекаемая обратно.       — Не отходи далеко. Искать и возиться с тобой нет желания, — Чонгук встаёт позади Сэтбёль и мягко толкает вперёд, придерживая за локоть.       — И как давно вы нас ищите? — шагает осторожно, смотря себе под ноги. Поступь неровная, будто пьяная, но цепкие мужские пальцы не дают споткнуться о свои же ступни.       — Уже нашли, — и снова этот равнодушный голос. Сэт же кажется, что та теплота, скользнувшая пару минут назад, — плод её воображения. Она поднимает голову, скользит взглядом по острой челюсти и лишь вздыхает, не надеясь на продолжение разговора.       А ведь мама говорила, что даже у палачей есть душа…       — Чонгук, — неожиданно тихо, будто неуверенно.       А может, всё же, есть?       Душа эта…       — Дальше вниз по лестнице, — Чонгук сильнее сжимает женский локоть и обгоняет её на шаг, чтобы в случае падения успеть поймать. Брюнетка поджимает губы, кивает и хватается за перила. Травмированная спина и плечо гудят, импульсы отдают в ноги и шею. Хочется вернуться обратно в комнату.       — Давай, — мужчина оборачивается к девушке, — я страхую, — а ей смешно становится от нелепости ситуации.       — Ты можешь отпустить, и вопрос дальнейшего моего существования может оказаться закрытым, — лукаво улыбается ему в ответ, от его же взгляда не скрывается гримаса боли.       — Падение с лестницы для вас — это как падение кошки с дерева, — дёрнув бровью, стоит на пару ступеней ниже, опираясь на перила локтем.       — Какой нелепый стереотип, — возмущённо округляет глаза. — Вас всех послушать, так мы живём веками, но нас всё равно приравнивают к кошкам, что уже нелогично; мы колдуем и проклинаем, но за травами вы ползёте к нам же, даже сами того не зная; а если у нас внешность, которая отличается от вашей, то это сто процентная гарантия принадлежности к Сатане, — тараторит быстро, почти выплевывая слова, но так и стоит, вцепившись в перила и боясь сделать шаг.       Ноги дрожат.       — Всё? Я ещё могу добавить несколько мнений на тему вашей этой связи с Дьяволом, — Сэт на это едва ли не давится возмущением.       — Боишься называть его иным именем? Ты верующий, что ли? — оторвавшись от рассматривания ступеней, иронично выгибает бровь.       — Какое это имеет значение?       — Тогда посмотри на меня. Что в моей внешности кричит о моей связи с ним? — Сэтбёль сужает взгляд и делает наконец шаг. Ступает медленно, почти задерживая дыхание. Ладони потеют, и девушка паникует всерьёз, когда видит, как Чонгук протягивает ей ладони.       — А вот это вопрос, конечно. Руку дай мне, упадёшь, — брюнет ловит за запястье девичье и мягко сжимает. — Может, ты по ошибке попала в список? Такое тоже бывает, — наклоняет голову и ловит взгляд, в котором отражается он же, но как-то странно наискосок. — А, нет. Ошибки нет, — хмыкает, но глаза не прячет, выдерживая сердитый небесный напротив.       — Мог бы и промолчать, раз умный такой… — девушка пытается освободить руку, но стоит ей ощутить, как хватка стала сильнее, сдаётся, позволяя ему спустить без травм вниз, пройти вдоль коридора и выйти в сад. — Как животных выводите на прогулку, — ворчит ему в спину, пиная камень под ногами, — Ох, Боже… — отшатывается в сторону, пискнув испуганно.       — Это Эро, — Чонгук поднимает руку и на неё опускается ястреб. Только сейчас Сэт заметила кожаные вставки, берущие начало на мужских запястьях и тянущиеся к локтям. Грубые, почти жесткие, созданы специально для острых когтей птицы. Эро хлопает крыльями, подставляя голову под пальцы хозяина. Девушке же чудится, что даже глаза закатываются у пернатого от нежных прикосновений.       — Можно погладить? — ей, правда, хочется. Даже делает шаг в сторону Чонгука, но тот одним лишь взглядом останавливает.       — Он научен на уб… На вас, — как ему удаётся всегда так ровно говорить? Брюнетка отступает, неловко переминаясь с ноги на ногу.       — Ты можешь быть свободна.       — Ч-что?       — Сад в твоём распоряжении. Скоро здесь твои сёстры будут тоже. Колдовать тут нельзя. Я вернусь за тобой через пару часов, — даже не смотрит в её сторону, бросая на ходу. Сэтбёль же со стоном выдыхает, чертыхается в голос, топает ногой, оглядывая пустой сад.       Ну и что тут можно делать-то? Листья гонять?

***

      Кожа покрывается испариной, а всё тело пронизывает режущая боль. Мунбёль ворочается в постели, ткань которой грубая и шершавая. Просыпается быстро, едва не вскрикнув. Дышит часто, порывисто. Бегло оглядывает помещение и понимает, что ей не приснилось. Шипит, пытаясь шевелить ногами, но не получается, слишком больно: раны от стрел горят огнём. С губ срывается глухой стон, сознание ещё мутное, затянуто пеленой боли. И слух вдруг резко улавливает чужие шаги тяжелых ботинок. Сердце уходит в пятки, а руки автоматически шарят вокруг, пытаясь нащупать то, чем можно защищаться. Смешно, да и только. Оружие ведьмы — магия, а рыжая ощущает себя не то что безоружной, а будто и вовсе голой.       — Проснулась? — голос обманчиво сладок. А вместо ответа Чимин успевает увернуться в последнюю секунду от пролетевшего мимо его головы и ударившегося сзади о стену кованого подсвечника. — Вот так сразу? — Пак на это лишь хмыкает и не сдерживает улыбки.       — Не подходи! — девушка рычит и крепче стискивает челюсти, терпя боль. Слышит знакомое урчание где-то под кроватью, но не подаёт виду.       — Успокойся, тебе нужно поесть, — не унимается Чимин, стоя по-прежнему в проходе. Держит безопасную дистанцию: рыжей хоть и досталось больше остальных, но глаза горят зелёным пламенем, обжигают на расстоянии. И где-то в глубине души, совершенно неожиданно, необъяснимо возникает ощущение, что ему… жаль?       — Какой в этом смысл, если я всё равно умру? — злобно фыркает, яростно сдувает кудрявую прядь со лба, а Чимин решается на ещё один шаг.       На этот раз в него летит уже кувшин, полон воды, что расплёскивается в полёте. Пак делает всего один незначительный шаг назад, отступая, и прямиком у его ног разбивается глиняный сосуд, разлетаясь осколками по полу, залетая в каждую щель, закатываясь со звоном под девичью кровать. Та замирает на мгновение, осознавая, что могла не нарочно ранить того, кто тайком прокрался в замок и притаился вблизи своей хозяйки.       — Бестия, — бросает Чимин и уже не мешкается, подходит решительно ближе, вплотную, хватая Мун за запястье. В радиусе её досягаемости не осталось ничего, чем она могла бы отчаянно нанести удар. До рядом стоящего стола далеко, а её раны едва позволяют ей двигаться.       — Псина цепная, — огрызается в ответ, слыша посторонее шипение под кроватью. Мигом вся подбирается, понимая, что это могла услышать не только она. Рисковать жизнью своего фамильяра она не готова, а потому отводит пылающий взгляд и притихает.       Чимин не сразу понимает такую резкую перемену. С пару секунд стоит в ступоре, так и держа девичью руку, хочет сказать что-то едкое, а лучше бы и вовсе по губам дать, но почему-то останавливается, шумно выдохнув. Поджимает губы и делает глубокий вдох, словно бы пытаясь успокоить резко подступивший приступ гнева. Отходит на пару шагов, к столу. Поднимает глиняную крышку с горшочка, в котором находится суп: кто-то позаботился о том, чтобы еда не остыла. И это вызывает ещё больше вопросов. Зачем о них так заботятся? Не проще ли было оставить их умирать поодиночке здесь, где нельзя колдовать и использовать свою силу? С такими ранами загнулись бы за пару дней.       — Тебе надо поесть, — говорит Чимин внезапно спокойно. Мунбёль не может этого не заметить. И становится ещё интереснее, почему он такой? Он не похож на привычного им охотника. Те славятся своей безжалостностью, хладнокровием и почти животной преданностью Церкви. Что пошло не так? Недостаточно в детстве пороли? И хочется спросить, вот только Мун кусает себя за язык. Юнги рядом, он нашел её, а потому появляется крошечный и единственный шанс на то, что они с сёстрами смогут попытаться освободиться и сбежать.       — Не хочу, — фыркает рыжая.       Так хочется перевернуться, сменить положение тела, которое уже затекает, но раны пронизывает острой болью, заставляя почти вскрикнуть.       — Тебе надо, если хочешь, чтобы это быстрее зажило, — Чимин подхватывает в руки деревянную ложку и сам горшочек. Идёт прямиком к девушке.       — Всё ещё не вижу смысла… Откармливаете, как скот на убой? Зачем вам это? Всё равно умрём. Так какая разница: целой или как решето? — Мунбёль задаёт вопросы, на которые, честно говоря, у Чимина нет ответов. Им было велено поймать, а после залечить, оправдывая это тем, что каждый имеет право умереть красиво.       Ничего красивого в сожжении нету.       Чимину это известно.       Пак подходит совсем близко, садится на край кровати и протягивает девушке ложку с супом.       — Ешь и не задавай вопросов.       — Не хочу!       — Да что ж ты будешь делать. Христа ради, открой свой рот и поешь. Не заставляй меня вливать его в тебя силой, — злится Чимин, повышая голос.       Под кроватью очередное шипение, и Мун, широко распахнув глаза, поворачивается и открывает рот. Фамильяр реагирует на агрессию в сторону своей хозяйки, но чувствует её и понимает, что не может ничего сделать: не должен быть обнаружен, если планирует им помочь. Но сдержать собственные чувства и эмоции сложно: фамильяры защищают своих хозяев даже ценой собственной жизни. Он бы давно уже вспорол парочку артерий своими острыми, как лезвие, когтями на подтянутом теле, но вынужден ждать, скрываясь в тени.       Мунбёль ест тихо и покорно. Желудок благодарит тихим урчанием, на что девушка едва не краснеет. А вот Чимин успокаивается и лишь улыбается.       — И стоило же столько упираться, — хмыкает, доволен.       Пак смотрит на рыжую, пока та ест и искренне наслаждается, будто ребёнок, забывшись, и невольно начинает задумываться о том, что если бы не знал, то, вероятно, никогда бы и не подумал, что эта девушка может испепелить одним щелчком пальцев. Не поверил бы. Слишком уж она… домашняя? По-детски дует губы, пока жуёт, а после облизывает краешки от остатков еды, словно котёнок облизывается от сливок.       Чимин встряхивает головой, пытаясь сбить эти мысли и вернуть себе былую трезвость и рассудительность. А Мун доедает и с шумом ставит тарелку на пол.       — Доволен? — спрашивает, будто бы сделав Чимину одолжение, поев. Но признаваться в том, что ей это было нужно и сейчас становится гораздо легче, не может. Будто язык прикусила. Она ещё охотника не благодарила. За что? Они ведь их всё равно ведут на смерть.       — Ага, — ухмыляется, считывая всё по девичьему лицу и сверкнувшим изумрудам.       Мунбёль снова шипит, пытается найти удобное положение, потому что тело уже совсем изнывает, борясь с немеющими мышцами и обжигающей болью от ран. Ей категорически не хочется просить помощи. Только не от охотника. Но это и не требуется — Чимин подходит сам и распахивает покрывало, откинув его в сторону, отчего у рыжей округляются глаза и она не успевает даже охнуть. Пак протягивает открытую ладонь, предлагая помощь, но Мун упёрта не на шутку. Она отбивает чужую руку, не отводя пылающего взгляда.       — Тебе надо на воздух, — поясняет свои побуждения Чимин. — И размяться, хоть и больно. От этого процесс заживления пойдёт быстрее.       Мунбёль же едва не кривит оскал. Хочет было что-то сказать, но осекается, внезапно замечая, что ноги обвиты повязками, сквозь которые проступают капли крови и чего-то ещё. Но долго гадать не приходится: до боли знакомый запах мази и отвара целебных трав затрагивает рецепторы. Она вскидывает голову, снова вперив свой уже скорее удивленный, нежели разъяренный взгляд в Чимина.       — Это…       — Да. Я перевязал тебя, — отвечает совершенно спокойно, не выдавая абсолютно никаких эмоций.       — Но…       — Мы тоже немного, да смыслим в травах, отварах и настойках. Не так, как хотелось бы, но… это лучше, чем ничего, — продолжает Пак, снова перебив рыжую, которая только и хватает воздух ртом. Но её не удивляет то, что Чимин разбирается в травах и удосужился приготовить из них мазь, а возмущает то, что он её перевязывал. — Не благодари, — доволен собой, улыбается.       — Ты лазил мне под юбку? — кажется, если бы могла, уже переломала бы Чимину пальцы одним только взглядом.       — Это то, что тебя сейчас волнует? — искренне удивляется Пак. — Вы славитесь отнюдь не благочестивым поведением, — говорит, а у рыжей скапливается желчь не кончике языка. Они устали от многочисленных слухов и того, что всех гребут под одну гребёнку. Если ведьма — значит, обязательно тащит мужчину в постель, используя магию. Иначе, кто в здравом уме согласится добровольно лечь с «приспешницей Дьявола»? Чушь, годами пропитывающая чужие сознания, что поверить во что-то иное сложно, почти нереально, точно так же, как поверить в существование драконов. — Не бойся, я не касался там, где не позволено, — склонившись к девушке ближе, произносит Чимин, понизив голос. И почему-то ему хочется, чтобы она понимала, что это не потому, что она ведьма, а потому, что он никогда не возьмёт того, на что нет позволения, в независимости от того, кто перед ним.       — Я и не боюсь, — кусает губы почти до крови. — Такие, как вы, даже под страхом смерти не ляжете с ведьмой. Чего мне бояться? — возвращая себе былую дерзость, отвечает Мунбёль.       В женских словах есть истина, но отчего-то у Пака вдруг появляется желание это оспорить. Необъяснимое, пугающее и озадачивающее. С чего бы это? Ответ на женскую колкость тонет в немой паузе, после чего Чимин вновь протягивает девушке руку.       — На воздух, — словно бы нервно говорит Пак, дёргая перед ней пальцами протянутой ладони.       — Сам иди, — фыркает рыжая и тотчас отворачивает голову.       — Вот же ж упёртая ослица, — рявкает раздражённо Чимин и шумно выдыхает. Он устал с ней бороться и возиться, словно нянька с ребёнком.       Мунбёль вспыхивает возмущением до корней волос мгновенно, словно спичка. Рыжие пряди едва не горят пламенем.       — Ты кого это ослицей назвал, шавка церковная?! — на тонкой женской шее взбухают полосы вен. Гляди и вцепится Паку в глотку. Вот только тело подводит, отзываясь болью, когда она резко дёргается всем корпусом в сторону Чимина.       Но Пак игнорирует ответную грубость, лишь убирает выбившиеся пряди волос за уши и рывком подхватывает Мун с постели, закидывая её себе на плечо. Та охает и стонет от болезненных ощущений в ногах, но на удивление, Чимин держит аккуратно, сильно не сжимает и старается касаться там, где нет ран: всё ещё помнит их расположение.       Мунбёль брыкается, насколько хватает сил, но быстро понимает, что бесполезно. Он не отпустит, а она только потратит ещё больше энергии. После доброй порции ругательств и толчков в крепкую мужскую спину она затихает, лениво повиснув на чужом плече.       Чимин несёт через весь замок, минуя коридоры, выходя на лестницу. Спускается неспеша, придерживая, чтобы Мун не свалилась мешком к его ногам. Ещё один длинный коридор, и вот уже в женских рыжих локонах путается поток слабого ветра. В нос ударяет свежий запах цветов. Хочется вдохнуть полной грудью, чтобы насытиться им. Мужчина останавливается, а Мунбёль почему-то зажмуривается до тех пор, пока не чувствует под босыми ногами мягкость травы. Стоит на своих двух неуверенно, шатко. И только через мгновение понимает, что крепко держится обеими руками за ворот кожаного жилета Чимина, чтобы не упасть. Широко распахивает глаза, будто от стыда, но видит в агатах напротив понимание и… мягкость?       Но коленки предательски подкашиваются и Мун быстро оседает на землю, по-прежнему поддерживаемая сильными руками. Чимин молчит и только кидает свой взор куда-то девушке за спину, после чего слышится радостный возглас одной из сестёр. Она подходит быстро, оттесняя охотника подальше. А у рыжей внезапно собирается на кончике языка желание поблагодарить, которое так и остаётся неозвученным. Она оборачивается и лишь видит удаляющуюся мужскую спину…

***

      — Что это? — Чанёль тянет носом, опасливо косясь на Тэхёна. Мужчина расслаблен, стоит, скрестив руки на груди, поясницей опираясь о массивный подоконник. Взгляд тяжёлый, явно кричащий, как ему не нравится вся эта ситуация. И блондинка не может не согласиться с ним, представляя, какими словами он их покрывает.       — Ужин, — хрипит, прокашливаясь и прочищая горло. Ведёт бровью, словно перед ним стоит умалишенная, которой приходится растолковывать очевидные вещи.       — Сначала, ты, — девушка подталкивает приборы, отступая на шаг и делая приглашающий жест.       — Не доверяешь? — ухмылка трогает губы. Склоняет голову чуть на бок, смотря из-под вьющейся чёлки.       — Нет. И не вижу повода, чтобы изменить своё отношение, — отходит к кровати, шурша длинной юбкой. Не сводит с мужчины взгляда, пробегая глазами по его фигуре, поневоле отмечая отличное телосложение. Как бы Чан не хотела, но не может не признать, что их надзиратели выглядят так, что в любом другом случае, она бы обязательно повелась. Высокие, подтянутые. Каждый их жест и шаг отражается в игре мышц, спрятанных под слоями одежды. Упругие бёдра, мощные размахи плеч. Да. Хочешь-не хочешь, но в голову лезут далеко не праведные мысли, описываемые в разделе Библии о грехах. И она не против была бы согрешить. После покаялась бы.       Возможно.       Тэхён тяжело вздыхает, опускает взгляд и усмехается, медленно мазнув языком по нижней губе.       Каков подлец.       Чанёль ведёт бровью, всерьёз задумываясь о том, как часто он пользуется своими внешними данными. Вероятно, всегда. Даже уже сам того не замечая. И пока блондинка разгоняет собственных демонов по углам, брюнет отрывается от окна и лениво подходит к столу.       — Если бы я хотел тебя отравить, то сделал бы это, когда ты была без сознания, — ведёт пальцами по столешнице, едва касаясь деревянного массива подушечками. — Пусть мы не пользуемся магией, но недостатка в знаниях о ядовитых травах нет, — подхватывает приборы, склоняясь над тарелкой и вдыхая острый запах приправ. Чан же задерживает дыхание, почти шикая на всё тех же личных демонов, что снова потянулись на вид этого мужчины, едва ли не пища от восторга.       Он стоит в полумраке комнаты, освещённый свечами. Мягкий блик приятно отражается на медовой коже, а у неё в груди что-то бьётся с неистовой силой. Тонкие женские пальцы сминают юбку на коленях. Кусает внутреннюю сторону щеки и отводит взгляд, концентрируясь на камине, где, так же, как и у неё внутри, рассыпаются искры пламени.       — Почему вы развели нас по комнатам? Мы здесь уже четвёртый день, но ничего не произошло, что могло бы принести вам проблем больше, чем уже есть, — неожиданно задаёт вопрос, который давно мучает. — Здесь всё под защитой от колдовства. Так почему бы нам не быть в одной комнате? И вам было бы проще, — не смотрит в сторону Тэхёна, слыша, как тот пробует суп.       — Мы слишком давно искали вас, чтобы ошибиться, — прожёвывает, и по гулкому звуку его шагов, теряющихся в шкуре на полу, блондинка понимает, что он идёт к ней. — Нет никаких гарантий, что такие, как вы, — давит голосом, не скрывая почти брезгливости, которая неприятно отдаётся у неё где-то в горле, — собравшись вместе, не сможете пробить защиту. Поверь мне, мы в курсе, на что вы способны, но что-то мне подсказывает, что эти слухи очень преуменьшены. Ешь, — Чан теряется лишь на мгновение, когда слышит, как его спокойный голос меняется на требовательный и резкий.       Такому не хочется перечить.       Блондинка медленно поворачивает голову в сторону Кима. Смотрит снизу вверх в пронзительные карие и, подавив вспышку возмущения, забирает тарелку себе. Черпает суп, пробует на вкус и едва ли не закатывает глаза от удовольствия. Тот, кто готовит для них, действительно, творит волшебство.       — Но вы можете перемещаться по замку, — следом хлопок двери. Чан вздрагивает от резкого звука, смотрит пару мгновений туда, где скрылся Тэхён, и быстро доедает суп. Стремительно поднимается с кровати, в два прыжка оказываясь у шкафа. Плащ, подлатанный и постиранный, приятно отдаёт мятой. Блондинка сворачивает его, перекидывая через руку.       — Скажи девочкам, что сегодня, — в пустоту, одними губами. Кажется, будто говорит сама с собой, но тихое мурчание в ответ оповещает, что её услышали.       Они готовились к этому последние два дня. Отсутствие магии осложняет и добавляет проблем, но найденный колодец на заднем дворе возродил надежду. Сэт, умудрившаяся подслушать разговор охотников, передала, что их пребывание здесь подходит к концу и всё должно закончиться через пять дней. Сомневаться в правдивости не было смысла. Все знали, что их, буквально, готовят на убой. Они обязаны были рискнуть.       В последний раз.       Куда лучше умереть от отравленного наконечника их стрелы, нежели быть сожжённой заживо.

***

      Они никогда не общались с теми, кого преследовали, находили и отдавали Церкви. Они редко заглядывали им в глаза; не узнавали имена не с бумаги, а лично. Они никогда не прикасались сами в рутине дней, ограничиваясь лишь рвано через одежду, чтобы перехватить, связать и перекинуть через седло.       Никогда.       До встречи с ними.       Когда Папа им сказал, чтобы их привели в порядок, то это вызвало недоумение. Тот же, встретив удивление в глазах напротив, только пожал плечами, да добавил, что всем необходим здоровый дух и тело, даже если идут на казнь, даже если это пособники Дьявола. И как-то неважно, какой именно будет этот последний путь: будь то костёр, ведьмин стул, шипы, поле с птицами и прочие пытки. Хотя, Чонгука всегда умиляло, как оправдывали каждое из наказаний, снова и снова возвращаясь к огню, объясняя это «страхом воскрешения». Впрочем, вопросов никто не задавал, довольствуясь скудными увещеваниями, что «так правильно».       Сейчас же всё пошло не по сценарию, до дыр зачитанному и перечитанному.       Их закрыли в одном помещении, вынудив едва ли не прислуживать. И нет, это не било по самооценке мужской, не вызывало раздражения, но добавляло то, что никому из них троих не нужно.       Чонгук отрывается от чистки рукояти и креплений лука, сталкиваясь с задумчивым взглядом Кима. Тэхён сидит в кресле, вытянув ноги и поигрывая перчатками.       — В чём дело?       — Как долго мы пробудем здесь?       — Пока они не придут в норму. Ты же знаешь, — Чон откладывает в сторону лук и подходит к окну, запустив руки в карманы.       — Может, стоило их оставить на границе? — Ким звучит устало, позы не меняет.       — И тогда нам бы пришлось гоняться за ними ещё несколько месяцев, — Чон застывает, вылавливая взглядом три женские фигуры. Девушки сидят на земле, слышится смех. Звонкий, по-девичьи чистый. Заливистый. И если бы не печальный конец, то захотелось бы вторить им тем же. Да только выйдет это сейчас криво.       Но уголки губ дрогнули, от чего-то.       — Удивительно, да? — Ким подошёл неслышно.       — Может, так и надо? Когда ничего не изменить, то ничего больше не остаётся, кроме как одним днём?       Чонгук медленно поворачивает голову в сторону друга, смотрит долго, замечая то ненужное в глазах. Оно залегает где-то очень глубоко, скрытое маской безразличия и обычной человеческой усталости, но такое заметное в морщинах у глаз, прорезающих кожу, когда Ким разрешает себе быть собой без шелухи и бремени работы.       Почему они никогда раньше не говорили об этом?       Тэхён смотрит прямо и отворачивается к окну. И ему хватает смелости улыбнуться в ответ на тот перелив радужный из сада, где три женские фигуры так похожи на обычных девушек.       Несмотря на «изъяны» во внешности и чуть более расхлябанной одежде, чем того требуют нормы приличия.       Господи Боже, их ведь даже совсем не смущает, что корсетов нет, юбки порваны, а, когда-то белоснежная ткань нижней сорочки, сейчас покрыта бурыми пятнами и грязью.       — Я задолбался! — дверь с грохотом распахивается, ударившись о стену. — Почему вам достались спокойные, а у меня этот ураган в юбке? Она с приветом. Я уверен. Там, в этой головушке полнейший хаос, — Чимин подходит ближе, вставая рядом с друзьями. — Вон. Видите её? — для пущей убедительности тыкает пальцем в стекло, постукивая. — Говорю же. Полный финиш в голове. Еле ходит, еле двигается, но хохочет. Точно тронутые…       — Тебе её ещё уговорить снова повязки сменить и поужинать, — улыбка Кима шире, плечи подрагивают, Чонгук же просто давится смехом.       — Заткнись, придурок, — Пак мрачнее тучи. Таранит друга тяжёлым взглядом. Глядишь и вцепится ему в горло.       — Ты ей говорил об этом? — Тэхёна не остановить.       — Я смотрю, вы тоже не сказали. Раз до сих пор целые, — Чимин по-лисьи сужает взгляд, тянет глумливую улыбку. — Что? Неужели угадал?       — Здесь есть женщины в прислугах. Ни за что не полезу под юбку, — фырканье Кима встречает дружный смешок.       — Да что ты… Я обязательно запомню и не дам забыть тебе, когда ты зажмёшь ту из лавки тканей, — Пак даже отступает на шаг, предполагая, каким может быть ответ, но смех со стороны сада сбивает весь праведный гнев, почти физически заставляя мужчин повернуться на звук.       И, словно почувствовав, брюнетка поднимет голову. Щурится от солнца, козырьком из ладони прикрывая глаза. А отсюда, с высоты этажа их комнаты, виден их блеск. В них словно всё небо плещется. Они яркие, сочные, глубокие. В них нет тени случившегося. В них искры веселья. И все трое, стоящих по ту сторону стекла, видят это.       Девушка склоняет голову, улыбается ярко, разбивая в дребезги уверенность и спокойствие, годами выверенное.       И это сейчас никак не клеится с тем, что ходит тенью за их спинами, шипя злобно и плюя ядом с проклятиями, стараясь нанести как можно больше боли, если не физически, так хоть словами.       Да вот только почему-то никто из охотников не думает про «ведьмин сглаз» и чары. А у Пака сосёт под ложечкой, едва ощутимо. Словно что-то кольнуло: быстро и легко, тут же потухнув.       Сэтбёль пожимает плечами, подтягивает колени к груди, обнимая их, и первая отводит взгляд, привлекаемая сёстрами.       — Если так дальше пойдёт, то я буду вынужден признаться, что не хочу присутствовать на инквизиции, — Чимин, словно случайно, бросает фразу, не замечая, как одновременно подбираются его друзья, не рискуя даже посмотреть друг на друга.       А ведь только сутки прошли…

***

      — Ты уверена, что получится? — Чанёль искоса смотрит на Мун, что мнётся у колодца, упираясь в ледяной камень ладонями.       — Нет, — шепчет, вслушиваясь в тишину. Ночь глухая, холодная, оседающая влагой на плотной ткани плаща. Каждый шорох эхом разносится, заставляя сердце обрываться в колени.       — Мы должны попробовать, — Сэт поднимает голову к небу, глубже ныряя в плащ. — Лишь бы перерыв в колдовстве не сказался. Неизвестно, что именно тут за блок стоит… — девушка озвучивает то, что крутится в мыслях у каждой. И дело не в том, что они боятся потерять магию. Может быть, где-то подспудно, никто бы и не пожалел, но, если фамильяр откроет портал, то, оказавшись в нём, девушки могут, если не погибнуть, то пострадать.       — Я надеюсь, что они не усп… — Мунбёль не успевает договорить, как появившийся словно из неоткуда кот, мазнув хвостом по подолу её юбки, ловко запрыгнул на колодец, крутанулся вокруг себя, лениво зевнул и потянулся, дёрнув ушами, да, мяукнув, прыгнул вглубь. Охнув, девушка почти проследовала за ним, едва не свалившись в попытке услышать хоть что-то, кроме подозрительного «бульк». Спустя мгновение мучительной тишины после исчезновение четвероногого, когда уже все три женские фигуры склонились над колодцем, затаив дыхание, раздалось странное потрескивание.       — Он решил не связываться и просто покончить с собой? — Сэтбёль даже приспускает капюшон, чтобы лучше слышать.       — Очень остроумно… — Мун стреляет в сестру недовольным взглядом и резко отрывает пальцы от камня. — Вы чувствуете это? — она поднимает руки, рассматривая ладони. Кончики покалывает знакомо, печёт и в темноте заметно лёгкое свечение.       — С ума сойти! Почему у меня нет фамильяра? — Сэтбёль подходит к сестре ближе, всматриваясь в очертание магии, обвивающее запястья и счастливо улыбается. И в то же самое мгновение мощный порыв ветра едва ли не сбивает девушек с ног. Скрип деревьев, шорохи, и вокруг них, медленно отрываясь от земли, поднимается столб пыли, смешанной с осенней листовой. Он становится плотнее с каждой секундой, завывание ветра пробивает до костей, вздыбивая юбки. Мунбёль толкает брюнетку к колодцу, сталкивая сестру в него под писк от неожиданности.       — Стоять! — мужской рык разносится в ночи раскатом, тут же обрываемый ветром. Чан оборачивается на приказ, щурится, всматриваясь в мощные фигуры и…       — Охотники! — рыжая в один прыжок оказывается около блондинки. — Быстрее, у нас совсем мало времени, — полы плаща хлещут по ногам, сковывая движения; капюшон давно сорван, кружащиеся листья вплетаются в локоны. Смотрит на Чан диким взглядом, а рядом, где в пыль поднимается галька, защищая их от смертоносного оружия, слышится треск. Охотники приближаются медленно, прерываемые порывами ветра, но снова и снова натягивают тетиву, рассекая воздух. Шаги мужские тонут в гуле, их ноги скользят по мелким камням, пыль застилает глаза. В преграду, разделяющую их с девушками, ежесекундно врезаются острые наконечники выпущенных стрел, пуская вибрации, будто волны. Ещё немного и она поддастся их напору.       Чанёль ловко запрыгивает на колодец, тянет Мун на себя как раз в ту секунду, когда со дна выстреливает мощный поток магии, освещая всё в радиусе нескольких миль.       Сэтбёль добралась.       Она расширяет портал, удерживая его открытым. В воздухе чувствуется вибрация, изображение искажено, переливается серебром. Блондинка крепко сжимает руку сестры, и обе прыгают в развернувшийся глаз.       — Вот Дьявол! — Ким выпускает стрелу уже в пустоту, забрасывает лук за спину, и стоит смерчу из пыли и камней порядеть, как он, легко спружинив, скрывается в колодце.       — Скажи, что мы не последуем за этим полоумным? — Пак пытается перекричать завывание ветра, но вопрос так и остаётся без ответа. Он лишь прослеживает взглядом за тем, как, чертыхнувшись, Чон следует за другом. — Надо было идти работать пекарем… — бормочет себе под нос.       Чимин замечает, как стремительно сужается «глаз» и, глотнув побольше воздуха, едва ли не перекрестившись, успевает пропасть в зияющей пасти колодца за мгновение до того, как портал с хлопком закрывается.       И в эту самую секунду всё вернулось на круги своя, будто ничего и не произошло. Лишь перепуганная стая птиц сорвалась с верхушек деревьев, тревожно гаркнув в небо, да чернее ночи кот, появившийся на краю колодца, с тихим мурчанием лениво тянется, дёрнув ушами.