Помоги себе сам

      — Читай по губам: помоги себе сам, — шипит Москва, поднимая тяжёлый взгляд от бумаг, которые сваливаются на столицу стопками каждый день. Я и сам знаю, как тяжело держаться, когда информация в этих бумажках расстраивает и злит. Ещё хуже, когда у тебя нет возможности как-либо повлиять на события, которые приводят к таким результатам. Наблюдая за ним сейчас я понимаю, как тяжело было со мной в предреволюционный период. Всё-таки, почти в отражение смотрю. Если только столицы могут понять друг друга, то я понимаю. «Понимаю, но всё равно не могу простить, » — жалкая ложь. Дело ли в том, что я не могу понять, или в том, что я могу простить…? Не столь важно.       — Я нуждаюсь в тебе, — мой голос дрожит, словно я снова маленький ребёнок, впервые увидевший великую столицу. Здесь врать не буду: первая встреча принесла мне такие же странные эмоции, как сегодняшняя. Пожалуй, мне не стоило этого говорить, потому что его красные, мокрые, злые глаза отвечали мне только презрением. Когда Москва успел заплакать?.. Слёзы ли это? От боли ли, от грусти плачет столица великого государства, построенного на могиле моей империи?       Через какое-то время молчания, в котором от меня ждали только извинений и соглашения с решением столицы, до меня доходит неожиданно простое осознание — плакал не Москва. Я не потянулся, чтобы стереть слёзы, потому как придётся совершать слишком много действий, из-за которых я потеряю момент, пока Москва может меня услышать. Он мог бы ответить что угодно, чтобы показать, что я пытаюсь достучаться не до стены а его спиной. Но столица двигает мне бумагу и карандаш. Молча.       Но он не слышит, не видит, не хочет меня замечать. Он ненавидит меня, как и все, как я ненавижу себя. Москва лишил меня имени и семьи, он и сейчас пытается создать несуществующий город-герой Ленинград. Показывает людям Александра Невского, у которого нет никаких претензий к советской власти. Сам верит в Шуру, который послушно читает только «Капитал» Маркса, проникаясь великой идеей. Какая там была идея…? Я не помню, сколько бы не читал эту безвкусицу. Он врёт себе и людям, а, когда я не подхожу под образ человека, которого лепят из моего сломанного тела, то высказывает своё недовольство. Словно не очевидно, что город — не птица феникс. Как будто Москва сам не знает, что из пепла не возрождаются согласными и счастливыми.       Москва отводит взгляд и не видит, как в моих глазах читается мольба. Не видит, как я сдерживаю рыдания. Ему не понятны мои старания, он справлялся с вещами похудше без подобного драматизма. Да, всю мою боль он считает просто драматизмом, лишними эмоциями. По мнению столицы нет слов «не могу». Стоит ли говорить, что от моего желания ничего не зависит? Разве могу я добровольно обрекать себя на презрение возлюбленного? На всеобщее обсуждение, на жизнь в страхе? Не хотелось бы думать, что я похож на человека, который настолько любит страдать.       — Вы найдете меня в один день на полу в окружении затертых писем, — вздыхаю я, намеренно обращаясь к Москве на «вы», зная, что он категорически не желает слышать такое обращение от меня. Я принимаю карандаш, выводя на листке бумаги обращение к товарищу Михаилу Московскому. Будь я чуть смелее, обратился бы к нему так лично. Он был бы в ярости, но не смог бы упрекнуть меня за это, ведь, по сути, я бы поддержал его систему.       В письме пишу всё то, что не могу сказать лично: что скучаю по нашим отношениям в девятнадцатом веке, что в империи он был более ласковым, и мне не хватает этого сейчас, что он обманывает себя, что он слеп. Пишу, специально выводя каждую букву каллиграфичечким идеальным почерком на имперскую манеру. Так я писал письма любимому Мишеньке около шестидесяти лет назад, вкладывая душу и старательно выводя собственные стихи и слова о любви и преданности. Хотел бы я, чтобы он ответил на это письмо так же, как отвечал на них раньше? Да. Нет. Ответ более неочевиден. Я закусываю губу, расписываясь в правом нижнем углу. Вздрагиваю, когда слёзы падают на бумагу, почти размывая некоторые буквы. Если бы писал чернилами, то пришлось бы переписывать, а карандаш ничего так. Стерпел.       — До свидания, Михаил Юрьевич, — я оставляю письмо на столе. Не кидаю его показательно в его стопку, и даже не ставя точку с громким стуком. Просто ухожу, забирая с собой карандаш. Новый найдёт, нет в этом государстве его карандашей, они принадлежат народу. Мне в том числе. Я встаю с места и ухожу из кабинета, всё-таки хлопая дверью. Не сдержался, я же не карандаш.       «Помогите себе сам». Но ведь это абсурд. Мы живём рука об руку вместе. Две столицы одного государства, нас никто другой не поймет и не услышит, и, если Москва не поймёт это в скором времени, то не останется человека, который способен понять его. Я, наверное, был бы рад, если бы он хоть раз попросил у меня помощи или пожаловался на то, что ему тяжело. Но столица, чтоб его.