Раз папа, два папа

***

С самого детства Микки Милкович накрепко усвоил прописную истину: к некоторым людям судьба поворачивается широко лыбящимся ебалом, а к некоторым, как, например, к самому Микки - только жирной жопой. А если и случаются в его жизни редкие просветления, то потом ожидай такого пиздеца, что охуеешь и не выхуеешь обратно. Как однажды в детстве, когда он, будучи тупой семилеткой, еле дыша от восторга, дрожащими руками распаковывал новенькую приставку, а потом рыдал над ее обломками, утирая расквашенный бухим дядей нос. Или когда он, пожалуй, впервые позволил себе расслабиться в обществе одного рыжего засранца, не противясь каждую секунду любому проявлению симпатии, а на следующий день его отец устроил ему такое шоу, что лучше бы сразу прибил. Ну или когда Йен, заебанный своей биполяркой и лекарствами, стал на один ебучий час похож на себя прежнего, и так улыбался ему покрытыми кровью губами, и так зыркал влюблёнными глазищами, что Микки бы с ним не только на свидание - на каторгу бы отправился, а потом чоканутая Сэмми сдала его рыжика военным и все опять пошло по пизде. Да даже в день его свадьбы отцу удалось основательно ему поднасрать. Правда, Микки был так счастлив, как никогда не думал, что будет, поэтому даже спаленный ресторан и батя с автоматом не могли испортить ему настроения. Равно, как и ещё несколько последующих слитых в унитаз дней, которые Микки провел за обставлением реально темных делишек, чтобы задобрить гребанного Терри и удержать его от сыноубийства. Короче, говоря, их первая, мать ее, годовщина прошла как в долбанной сказке, так что Микки морально был готов с утра огрести какого-то говна, например, проснуться возле гусеницы сраженного депрессией Йена. Да, Милкович, может, и не был идеальным мужем, но заметить, что Галлагер в последнее время ходит как в воду опущенный и плохо спит - дело не хитрое. Стоило Микки увидеть у любимого этот пустой взгляд, обращённый как будто вовнутрь его бестолковой рыжей черепушки, у него самого внутри все скисало. Сюрприз-вечеринка, призванная порадовать и растормошить Йена, с задачей своей справилась на отлично, да и последующая ночь любви не подкачала — Микки и со счета сбился, сколько оргазмов благодарный муженёк из него выбил. Но клиническая депрессия - сука ещё та, поэтому Микки уговаривал себя ни на что не рассчитывать. Пиздец подкрался откуда не ждали: с утра их разбудил звонок Липа с известием о кончине алкаша Фрэнка. Тут же началась ебанная катавасия, почти как с Терри, только усугубленная наличием стада бестолковых Галлагеров: документы, похоронные службы, психующий Лип, прилетевшая из пизды мира Фиона, чуть не плачущий Лиам, Карл с каменной рожей, хуй пойми от чего орущая Дебби... Все это Микки вычленял фрагментарно, сосредоточив все внимание на своем рыжем недоразумении. Йен выглядел загрузившимся и хмурым, но вроде не планирующим отправиться на тот свет вслед за своим недопапашей. Галлагер, конечно, сразу просек обеспокоенные взгляды Микки и привычно на них дергался, но пока не огрызался, что явно было хорошим знаком. Проводили Фрэнка в иной мир шумной вечеринкой в доме Галлагеров. На утро голова раскалывалась у всех - старый хрен был бы доволен. Микки же был рад, что Йен после посиделок со свой старшей стервой-сестрицей как будто ожил — улыбался, смеялся, лез обниматься, и у Милковича немного отлегло от сердца. Вся последующая после похорон неделя тоже выдалась по-дебильному суматошной: заказов было до пизды, как назло сломалась скорая, переезд Боллов шел полным ходом... К вечеру пятницы Мик надеялся только на то, что выходные он сможет провести исключительно в горизонтальном положении, опционально — с галлагеровским членом в заднице. Но когда это провидение интересовалось планами Микки Милковича? Утро субботы началось восхитительно: с мягкого влажного давления на утреннем стояке. Но стоило только грозе Саутсайда в отставке издать одобрительное мычание и положить руку на ёжик рыжик волос, как раздался рингтон собственной мобилы. — Блядь, кто там бессмертный? —простонал Микки, когда Галлагер отстранился и передал ему телефон. — Кевин, — ответил Йен, глядя на экран и с похабной ухмылочкой вытирая губы. — Я надеюсь, блядь, что ты там горишь, мужик, — поднеся телефон к уху, угрожающе проговорил Микки вместо приветствия. — Мик, друг, прости, — заполошно начал Кевин. - Нам с Ви нужно в Алиби последние документы подписывать, а там должны приехать забрать мебель... — Бля, Кев, мне уже кажется, что это я переезжаю. Вы заебали со своими поручениями, реально. Попроси кого-то из местных Галлагеров. — Там только Дебби с Фрэнни, да и чтобы перетащить диван нужно минимум четыре руки... — Козел ты четверорукий, Кев, — с тяжёлым вздохом протянул Мик, сдаваясь. — Когда нужно там быть? — Ну как бы вот сейчас, — виновато прогундосила эта двухметровая лысая башня, быстро добавляя, — буду должен! — Да ты и так нам уже должен, мудак! — заорал Микки, на что Йен мгновенно в успокаивающем жесте положил ему на ногу руку. А Мик, как абсолютно зависимый долбоеб, мгновенно успокоился. Ну, что за свинство. — Ладно, скоро будем, — проворчал Микки уже не так агрессивно и бросил трубку, прерывая благодарные ахи и охи Кевина. — Снова нужно помочь Боллам? — проницательно заметил Йен, ненавязчиво поглаживая Микки по ноге. И Милкович вовсе не был против таких поглаживаний и был бы только за, если бы муженёк переместил руку повыше или, например, продолжил то, чем занимался, когда Мик проснулся, но... чёртовы Боллы с их переездом. — Ага, блядь, кажется, они нас в контактах на Чип и Дейла переименовали. — А Дебби на Гаечку? — залыбился Йен. Господи Иисусе, как же Мик любил, когда его рыжий дебил улыбался. Да он, наверное, в эту конопатую улыбку тогда, десять лет назад, и втюхался окончательно. Раз и навсегда и со всеми потрохами. — На Хуяечку, — чисто для проформы огрызнулся Микки в ответ, но сил удержать поползшие вверх уголки губ в себе так и не нашел. Да и незачем было, по большому счету. Полчаса спустя они уже кряхтя ворочали огромным, как ледокол, диваном в попытке вытащить его на улицу через окно. Микки, обливаясь потом, всю дорогу на чем свет стоит проклинал Кевина и все его планы по переезду, но помогало это мало. Когда же ебучий Polar Star оказался на воле, выяснилось, что в грузовик он не залезает ни в каком виде. Разъяренный Милкович чуть не распилил херов диван бензопилой, пока Йен - очень вовремя, блядь, - не обнаружил, что этот выкидыш текстильной промышленности разбирается на несколько вполне транспортабельных частей. Водитель грузовика смотрел на них как на законченных идиотов, пока Мик, закинув наверх последний стул (и наверняка сломав ему ножку) очень вежливо не попросил чувака съебаться. Вконец заебавшись, мужья пошли к Галлагерам, куда мгновенно слетелись остальные члены долбанутого семейства - как ждали, пока за них выполнят всю работу, суки. Чуть позже прискакали и бесяче жизнерадостные Боллы - и вот, Милкович и глазом не успел моргнуть, как в доме уже поднялся типично галлагеровский галдеж. В какой-то момент, оглянувшись, Микки заметил рядом с собой на диване Фрэнни, сосредоточенно складывающую лист бумаги в разные стороны. Судя по сморщенной мордашке результатом своей деятельности она была недовольна. — Че делаешь, малая? — спросил Микки своим самым мягким голосом из возможных. — Журавлика, — серьезно ответила девочка и вздохнула. — В садике нам говорили, что если сложить фигурку журавлика, то можно загадать любое желание. Я хотела загадать, чтобы дедушке было хорошо на небе. Только у меня ничего не выходит, — грустно закончила она. Хорошо на небе, блядь. Микки мог почкой поручиться, что если рай и ад существуют, то Фрэнк уже жарит свои косточки на сковородке. По крайней мере, в это верилось больше, чем в то, что он скачет с херувимчиками по облакам. — Дядя Микки, ты мне поможешь? — спросила Фрэнни, умоляюще заглядывая ему в глаза. Милкович вроде и не мог бы назвать себя слюнтяем, но растаял как мороженое под лучами чикагского солнца. Дети всегда что ли такие по-уебански милые? То-то Йен постоянно ноет, как хочет спиногрыза. — Вообще я сам не знаю, как делать это дерьмо, ну давай видос в Ютубе найдем. Через пять минут они уже увлеченно складывали лист по инструкции какого-то жизнерадостного долбоеба из обучающего ролика. — Нет, нужно вот так согнуть, дядя Микки. — Да погодь, не, у него вообще не так выглядит. Да кто так снимает то-а, нихера непонятно. Микки так увлекся, что не сразу заметил на себе чей-то пристальный взгляд... Хотя и ёжику понятно чей — муженька его ебанного. Йен всегда смотрел на него, когда Мик играл с малой или — что происходило редко, но все же происходило — держал на руках Фредди. Смотрел с такой нежностью и, блядь, гордостью за него, своего мужа, что Милкович каждый раз ежился от табунов бегающих по хребту мурашек. Он помнил этот взгляд ещё со времён маленького Евгения — тогда он не придавал этому значения, да и разбираться не горел желанием, а теперь вот, понимал даже больше, чем хотел. Йен любил детей и хотел иметь детей — вместе с ним, Микки — человеком, казалось бы, для этого наиболее неприспособленным, и отбросив все шутки, вовсе не в биологическом смысле. Спроси кого хочешь в Саутсайде: лучше вырасти у Милковичей или на помойке — и получишь однозначный ответ. Мик не хотел быть похожим на своих родственников, на своего отца, очень не хотел, но гены, бля, не пропьешь. Что бы там Йен не видел в своих розовых родительских мечтах, Микки Милкович как был, так и остался агрессивным и антисоциальным гопником, который большую часть жизни проходил с разбитым ебалом и сбитыми костяшками. Ну какой ему ребенок, чему он его научит? Из пистолета стрелять да метом барыжить? Но, положа руку на сердце, помимо этой и без того весьма исчерпывающей причины не заводить детей, было ещё кое-что, в чем Микки с трудом мог признаться и самому себе, и уж — Упаси Господь — Йену. Был у младшего Милковича один заеб: он совсем не был уверен, что сможет полюбить кого-то ещё. До 16 лет Микки вообще думал, что не способен на какие-то глубокие нежные чувства, потому, собственно, и не был готов к тому, что его так шандарахнет. Может и тупо, конечно, но теперь ему казалось, что вся вакантная площадь в сердце до краев занята одним только рыжим припиздком и места больше осталось ни для кого. Это, по крайней мере, должно было объяснить, почему он ничего не чувствовал к Еву: малец был явно не виноват в том, что появился на свет при таких обстоятельствах. И Йену весь этот внешний пиздец искренне умиляться карапузу вовсе не мешал, так что Микки вполне мог предположить, что просто под это не заточен. Да даже когда прибабахнутый биполяркой Йен украл Ева, мысли Микки крутились только вокруг рыжего, его здоровья и безопасности. Перед тем как вырубиться на диване, в сотый раз набирая номер, он даже, бывало, мрачно и практично думал, как будет спасать Галлагера от решетки, если тот все-таки навредит пацану. Когда же в участке копы заговорили о Евгении, Микки как холодной водой облили: да, он мог его не любить, но он был за этого карапуза в ответе. Кажется, тогда, взяв сына в руки, он впервые и почувствовал это мимолётное... нечто, похожее на укол вины. Он прижал мальца к себе, поцеловал в лысую макушку, а в голове билось что-то сопливое типа: "я тебя в обиду не дам". Но так как Микки — кусок мудака со светлым образом Галлагера вместо мозга и сердца, то, погрузившись в проблемы рыжего, о Еве он мгновенно забыл. А теперь вот даже понятия не имел, где он. Когда он ещё был в Мексике, Светлана через отца прислала ему фотку с малым из какого-то пиздец роскошного дома с припиской, что она позаботилась о том, чтобы их сын не помер от голода в канаве. Больше она не писала, а как найти ее, Микки не знал. Однажды в особенно уязвленном состоянии духа он спросил Кевина, не слышно ли ничего о русской шалаве, на что тот только виновато покачал головой: с Боллами она тоже контакт потеряла. Увлекшись раздумьями, он почти не заметил, как к их с Фрэнни междусобойчику на диване присоединилась Дебби, которая ловко превратила их пожеванного птеродактиля во вполне сносного журавлика, только чуть хромающего на левое крыло. — Фрэнни, пойдем, опоздаем к Кристине на день рождения, — нежно сказала Дебби, и девочка послушно спрыгнула с дивана, не забыв перед этим коротко обнять замершего Милковича. — Спасибо за помощь, дядя Микки! — Звонко прощебетала Фрэнни, пока ее "дядя" в ступоре пытался выжать банальное "не за что". Для того, чтобы увидеть лыбу Йена, даже поворачиваться было не нужно. Ещё не пришедший в себя от благодарности пятилетнего ребенка, Микки чуть ли не подпрыгнул, когда практически у него под задницей затрезвонил чей-то телефон. — Ой, это мой, дай сюда, — Вероника уже тянулась к вибрирующему устройству, которое Мик с недовольным ворчанием впихнул ей прямо в руку. — Алло, да, это я, - ответила Ви. — Светлана что...? Для последних пяти минут у Микки и без того было слишком много потрясений, чтобы ещё услышать имя своей бывшей стервы-жены, но судьба решила его добить. — Да -да, Евгений, я знаю, — продолжила Ви, растерянно оглядывая замерших посреди своих разговоров присутствующих. — Ев? Что с ним? — крякнул Мик. Бля, кто там в небесной канцелярии его мысли читает? — Наш Евгений? — повторил Йен, и у Микки от этого "наш" в груди что-то защемило. — Это о Евгении — сыне Микки и Светланы? — добавил Лип. Вероника только кивнула и, поддакивая в трубку, с серьезным видом ушла на кухню. — Подождите, я просто впервые об этом слышу, — подала голос Тэми, — у тебя есть сын? Кто такая Светлана? — Русская проститутка, которую мой отец нанял, чтобы она вытрахала из меня гея после того, как он застукал нас с Йеном. — Блядь...вытрахала гея?.. — похоже, Тэми ещё не совсем адаптировалась к жизни Саутсайда. — Ага, худший день в моей жизни, — влез Йен. — Кстати, всегда интересовался, а как у тебя встал? — это, конечно, Карл. — Терри держал на мушке и меня, и Йена, если бы я не смог ее трахнуть, он бы пристрелил нас обоих. Знаешь, блядь, отличная мотивация. Мой батя мог бы импотентов лечить, бешеные деньжищи бы загребал. — Так, я пытаюсь уловить суть, — продолжила Тэми. — И эта Светлана забеременела? — Да, но я в душе не ебу, от кого, мой отец ее тоже трахал, как и полдюжины других мужиков, но при этом жениться на ней он заставил меня. — Второй худший день в моей жизни, — меланхолично вставил Йен. — Ой блядь, знаешь, давай посоревнуемся, у меня этих худших дней целая пачка, и в них всех ты меня бросал. — Может, вы в другой раз это обсудите? Что там с этой Светланой? — пыталась придерживаться линии Тэми. — Ну, она родила, а потом я загремел в тюрягу, и она со мной развелась. Хотя после выяснилось, что мы и женаты-то были понарошку, — продолжил Микки, намеренно упуская все подробности, связанные с Йеновой биполяркой. — Ви в нее влюбилась, — подхватил Кев, — и мы жили втроём как счастливая шведская семья с тремя детьми, пока Света не начала врать нам — ну там, типа вот мой отец поживет с нами, а потом опп.. и они уже ебутся, и это вовсе не отец, а муж. Потом она вообще украла у нас Алиби, еле вернули.. Ну, и в итоге мы нашли для нее богатого старого хрыща, за которого она вышла замуж и уехала с Евгением. Где-то через полгода звонила, что живут они в шоколаде, а супруженек ее ещё не помер. Ну, а больше о ней мы ничего не слышали, и телефон старый ее не отвечал. — Похоже, ждать ей надоело, — это Ви вошла в гостиную из кухни, и вид у нее был такой, как будто она сейчас или заплачет, или заорет. — Детка, в чем дело? Что со Светланой? — Она в тюрьме, — рассеяно ответила Ви с тяжёлым вздохом опускаясь на кресло. — В тюрьме? За что, бля..? — Обвиняется в убийстве двух своих мужей. Первого зарезала, второго придушила. — Страстная, видать, натура, — протянула Тэми. — А мне, походу, нихуево повезло, — заметил Микки на автомате, пока мозг лихорадочно обрабатывал информацию: Светлана в тюрьме... Значит, Евгений... в соцопеке?.. — Ага, — отозвалась Ви. Ох, ебать, он последний вопрос вслух что ли задал. — А когда ее арестовали? — Два года назад, — ответила Ви глухим голосом, не отрывая взгляда от пола. — Стоп, что? А почему звонят только сейчас? — Ев у них едва ли пару месяцев, на него не было никаких документов, они не знают его фамилию и только на днях выяснили, кто его мать, и тогда уже смогли выйти на меня. Тут Микки отстранённо подумал, что сам не знает, какая у Ева фамилия. Раньше была его, но теперь... — В смысле, не знают фамилию и мать? Он не умеет говорить что ли? — опомнился он. — Они сказали, — Ви набрала воздуха как перед прыжком в воду, — что Евгений последние два года жил в румынском борделе, почти не говорит по-английски, отказывается общаться с соцработниками на любом языке, его один раз возвращали обратно из приемной семьи и два раза он сбегал сам... Скорее всего, есть задержки в развитии, потому что он никогда не ходил ни в детский сад, ни в школу, и за это время не выучил даже алфавит. И ещё возможны психологические нарушения, ПТСР... В комнате воцарилась тишина, первой которую нарушил Кевин. — Ебать колотить. — Подожди, румынский бордель? — отреагировал быстрее всех отошедший Лип. — Что Светлана забыла в Румынии? — Когда ее объявили в розыск, она сбежала и оставила Ева со своей любовницей-румынкой, а та каким-то образом перевезла его туда и бросила, возможно, продала. — Продала ребенка в бордель? — почти вскричала Тэми, которая, очевидно, находилась в полном шоке. Хотя в этом она была не одна. Вдруг Микки поразила догадка, от которой во внутренности, казалось, плеснули кислоты. — Стоп, блядь, Ви, когда ты говорила, что он жил в борделе, ты имела в виду, что он... сука, работал там? — даже если его голос дал петуха к концу предложения, то ему было насрать. — Они не знают. Он не идёт на контакт, и они даже с переводчиком не могут с ним поговорить. Но тесты на насилие ничего не показали. — Что за нахуй тест на насилие? — Это когда тебе залезают в задницу и проверяют по слизистой, было ли там что-то или нет, — блеснул знаниями Карл. — Неудивительно, что он не идёт на контакт, — заметил Лип, и Микки захотелось ему врезать. — Но это не отменяет того, что он мог работать рукой или ртом, да?.. — Кевин!!! — Я просто спросил... — Где он сейчас и как он там оказался? — хорошо, что этот вопрос задал Йен. Микки вообще не был уверен, что может контролировать свой голос. — В Милуоки, он вместе с каким-то мужиком из борделя пересёк океан в багажном отсеке самолёта с двумя килограммами героина на себе. Их взяли, когда накрыли притон, в котором они пытались их сбыть. Все это рассказал этот мужик, Евгений... — Не идёт на контакт, мы поняли. — Как они тогда узнали, кто его мать, если он ничего не рассказывает? — В последней семье он попросил помочь ему ей позвонить, и они передали эту информацию в опеку. По их правилам, сначала службы проверяют все контакты сами, а потом уже связываются с осужденным родственником. Поэтому спрашивали меня, знаю ли я кого-то, кто может иметь к нему отношение или не хочу ли я забрать его сама. — Что ты им сказала? — вклинился Микки, и его хриплый голос удивил даже его самого. — Что мне надо, блядь, подумать! —сорвалась, наконец, Ви. — Что я должна была, уверить их, что приеду за ним завтра? — Да и зачем тебе приблудный ребенок твоей бывшей любовницы, от которого, судя по всему, будут одни проблемы, да? — Микки, — попытался урезонить его Кев, обхватывая расстроенную Веронику за плечи. — Давайте все успокоимся. Ви, они оставили тебе номер? Хорошо. Мик, пойдем, поговорим. Вставай, блядь, говорю. Оказавшись наедине с Йеном, Микки почувствовал, что его покинули последние силы. Грузно облокотившись о кухонную стойку, он потер глаза кулаками. Что там Йен говорил про прекрасного отца? Просто изумительный папаша из него вышел. — Мик. — Что? — Что мы будем делать? — И от этого "мы" стало удивительным образом чуть легче. Как Йен одними местоимениями влиял на его настроение — хуй проссышь. — Он может быть не моим ребенком, — как будто это, блядь, сейчас имело значение. — Мы сделаем тест. — А если он не от меня, то мы просто развернемся и уйдем? Не слишком ли, блядь, жестоко поступать так с мальцом, которого кинули все, кто только мог? — Ты предлагаешь забить на него и бросить мотаться между приемными семьями и службой опеки? Тебе самому ок будет жить с этим знанием? — Нет, блядь, не ок! Но если он не мой, нам вряд ли дадут его усыновить, Йен! Да и даже если мой....мы два бывших зэка, забыл? Йен посмотрел на него каким-то странным долгим взглядом. — Что? — не выдержал, в конце концов, Микки. — Ты говоришь только о бумагах. А ты бы сам хотел? Забрать его? Мик застопорился. Он понятия не имел, хотел он или нет, но как сказал Йен — он точно не мог кидать ребенка так. Неважно, любил он его там или нет, но он ещё помнил, как Ев, совсем маленький, доверчиво прижимался к нему, Микки, как зырил глазами-пуговками из своей переноски, как тянул ручки через тюремное стекло... И вот этот невинный пупс теперь сидел в отделении опеки на попечении людей, для которых он был лишь очередным делом на трёх листах бумаги — отказник, беспризорник, неуч, проблемный ребенок, пристроить некуда... Микки, может, и не чувствовал к Еву того, что мог бы, но и игнорировать настойчивый зуд под ребрами, когда он думал о брошенном ребенке — его, блядь, возможном сыне, — он не мог. Озвучивать все это он не стал, да и вряд ли бы смог, но Йен понял его и так — он всегда это умел. — Я хотел бы попытаться помочь ему, Мик. Он мне не чужой, даже если и не твой родной. Разумеется, Йен — и его комплекс спасателя. — Блядь, я знаю, что ты хочешь детей, но ты вообще слышал Ви? Он не говорит по-английски, неуправляем, необучаем, с ним там хуй знает что делали в борделе ГОДАМИ, он продавал наркоту в семь, блядь, лет! Это тебе не золотые дети типа Лиама или Френни! А если он... — дыхание неожиданно сбилось. — Если он умственно отсталый... Или у него какая-то ебаная психологическая травма.... Сука! Ты думаешь, что мы с этим справимся? Ты уверен, что хочешь связываться с этим? — Я уже однажды приручил одного ебнутого на голову Милковича, который, давно разменяв третий десяток, ещё читает по слогам. — Очень, блядь, смешно. Мик рухнул на табуретку, спрятав лицо в ладонях, и сразу почувствовал на плечах такие нужные сейчас прикосновения любимых рук. — Слушай, ну не обязательно же сразу его забирать. Мы просто съездим, проверим обстановку, поговорим с работниками, с ним... если получится. В конце концов, может быть, для Ева найдется и хорошая приемная семья... Микки отнял руки от лица, чтобы скептически на него посмотреть: они оба имели опыт проживания в детдомах и приемных семьях, и позитивным его не назовешь никак. — Ладно, ладно, но мы можем просто съездить? — Да, — проговорил Мик с тяжёлым вздохом, - съездить мы можем.