Мы застряли здесь, так просто улыбнись

Им просто нужно друг друга касаться. Сэм знает что это ненормально, да. Он осознаёт это каждую секунду пребывания с Дином, даже тогда, когда кончики мизинцев их свешенных с постелей рук соприкасаются друг с другом пока они спят. Он осознаёт это тогда, когда бабочки метаются по его лёгким туда-сюда, потому что Дин солнечно ему улыбается. И когда он касается его плеча, привычно уводя куда-то, и когда он чуть задевает бедро брата когда закидывает ногу на ногу в поездке, и когда Дин выглядит так горячо, с полыхающей под кожей уверенностью и автоматом в руках, так сильно, что кончики пальцев начинает покалывать от желания его поцеловать. Порой Сэм думает что любовь к Дину заполняет его полностью и это лишь вопрос времени, когда она выльется за края. Даже с Джессикой такого не было — Джессика была пряма, приятна, никаких скрытых подтекстов или намёков, ничего лишнего, с ней было спокойно, это как место, убежище и оплот куда можно вернуться и переждать беду, где тебе всегда рады, и Сэм любил её, честно, по-своему любил, ненавязчиво опекал, смеялся с ней рядом и позволял уломать себя на вечеринку, но Джессика делала это мягко, обнимала за плечи и нашёптывала на ухо, но Джессика… Это не Дин. Это не адреналин с алкоголем в крови, не лёгкое, крайне приятное сумасшествие, не что-то неуловимое, как ветер в ладонях; с Джессикой не было того трепещущего страха, граничащего с восторгом, с Джессикой не было того немного покровительственного, когда он готов выполнить всё ради губ, дергающихся в одобрительной полуулыбке и тепла от этого в груди, Джессику не хотелось носить на руках и называть своим богом, от Джессики оторвать глаза представлялось возможным. А Дин… А Дин хохочет, как ненормальный, посреди поля, а Дин это что-то вечно неповторимое и увлекательное, как восхитительная книга, не имеющая конца, небрежность, усмешка, крепкая хватка и нужда касаться его сильней чем дышать, это мозолистые руки и командный тон, Дин это никогда не просто, Дин увиливает от разговоров легче чем кто-либо другой, но… Дина можно касаться. И это окупает всё.       Сэму никогда не бывает достаточно, Сэм до него чертовски жаден, от зависимости к крови избавиться получилось а Дин это его стержень и хребет, с Дином это не проконает, Дин касается его за завтраком-обедом-ужином и это то, ради чего Сэм продолжает существовать; этот мягкий свет в его глазах и солнце на лице, на волосах, подчеркивающее этот профиль, и Сэм даже не задумывается о том, насколько близко они друг к другу, когда брат вдруг поворачивается к нему полностью и их губы случайно соприкасаются. И Сэм ничего не может поделать с тем тихим, нуждающимся звуком который уже вырвался, он краснеет, и внутри что-то обрывается от того как Дин ему знающе усмехается. А дальше мир просто берёт и заканчивается, и время замораживается, потому что Дин вдруг чуть наклоняет лицо и прижимается к его губам своими, всё ещё умудряясь выглядеть если не покровительственно то как-то близко к нему, почти угождающе, но подчиняюще своей воле и направляюще поток его жизни в свои руки. И Сэм ничего больше сделать не в силах, потому что его вдруг укладывают на тёплый капот и пальцы на ногах поджимаются а он сам дрожит, а небо сверху синее-синее, и поле шепчет, качается в такт, у него самую малость кружится голова, он жмурится и растекается полностью, внезапно дорвавшийся до того о чём он даже не просил, но вкусивший однажды теперь не в силах остановиться, он голодно умоляет о большем до тех пор пока не начинает задыхаться от поцелуев.       Он лежит на капоте их машины и сердце одурительно громко бьётся в ушах, когда он встаёт он шатается и будто щедро нахлебался отцовского приторного ликёра - шартреза, которым сияют его глаза; Сэму впервые нечего сказануть или выдать рандомно с умным видом, Сэм Винчестер, растерявший слова, утерявший способность мыслить и впервые за всё это время позволивший себе отпустить узды, подчинённый и, что хуже, желавший этого, он…       Им просто нужно друг друга касаться.